Даниэль Бергер – О нечисти и не только (страница 9)

– И потом, у тебя даже паспорта нет! Как я тебя оформлю?

А вот это было правдой. Албарсты как существо полумифическое паспорта не имел. По молодости он и слов-то таких не знал, веками бегал себе по горам, пугая чабанов и заламывая иногда овечку-другую для пропитания. А под старость, когда ревматизм замучил и ночевать в снежной ложбинке под елью стало невмоготу, очутился в городе. Тут он и познакомился с Аттокуром.

В тот год Аттокура Дюйшеновича только назначили в музей. До этого он был директором мясокомбината, но как-то уж очень проворовался, и родственники, от греха подальше, устроили его сюда. Такая неразбериха творилась в мире, что никому и дела не было до профильного диплома – лишь бы согласился кто сидеть в музее за восемьсот сом новыми деньгами. Вот Аттокур и согласился – всё лучше, чем тюрьма! Освоившись на новом месте, он прежде всего определил, что из экспонатов представляет хоть какую-то ценность. По глупости сначала сдал на металлолом мотыги первых сибирских переселенцев, но потом сообразил, что лучше толкать экспонаты иностранцам в первозданном, так сказать, виде. И продал каким-то ценителям женское ожерелье XV века, подлинную кость динозавра и даже мохнатую фигуру, изображавшую питекантропа в натуральную величину.

Только, казалось бы, развернулся Аттокур, а тут проверка из министерства культуры нагрянула! Будем, говорят, сверять по инвентарным номерам экспонаты, ревизию делать. И если ожерелье Аттокур Дюйшенович возместил – у жены спёр бусы какие-то, а кость динозавра заменил хорошо обглоданной бычьей голяшкой, то с питекантропом возникли проблемы. Хотел уже было директор устроить маленький пожар в музее и на это происшествие списать потерю ценного экспоната, но вовремя вспомнил про Албарсты, иногда за пару килограммов костей помогавшего грузчикам на мясокомбинате. Аттокур его нашёл, отмыл, причесал и уговорил посидеть в витрине пару недель, пока не пройдёт ревизия.

Но Албарсты без дела не мог. Днём он действительно сидел на валуне у входа в пещеру из папье-маше, а ночью наводил в музее порядок – мыл окна, поливал фикусы и натирал паркет мохнатыми локтями.

Комиссия из министерства культуры тогда высоко оценила чистоту музейных залов и сохранность экспонатов в такое трудное для страны время, а за натуралистичность и высокую детализацию фигуры питекантропа даже объявила директору музея благодарность в устном и письменном виде. Иностранцы, по случаю заглянувшие в музей, тоже подивились мастерству кыргызстанских музейных работников, долго фотографировались на фоне Албарсты и пообещали выдать директору международный грант на дальнейшее развитие экспозиции. Аттокур Дюйшенович почуял выгоду.

Он завлёк Албарсты перспективами получения пенсии по стажу и отвёл ему тёплую каморку с радиоприёмником и кипятильником. Продукты у Аттокура были дармовые – тесть привозил из колхоза, так он и ими делился со своим экспонатом. В общем, жильём и харчами Албарсты был обеспечен. И в благодарность трудился не покладая рук. Мог бы даже и экскурсии сам водить – столько уже их наслушался, но нельзя – главная ценность музея должна всё-таки сидеть на своём месте, а не бродить по залу со школьными группами.

– Замри! – командовал Аттокур, уже привычно управляясь с дешёвой мыльницей. – Руку согни. Отлично. Ещё кадр!

Директор фотографировал Албарсты для подачи заявки на очередной грант. После оглушительного успеха питекантропа сидящего он задумал обновить экспозицию и выставить в витрине питекантропа, бегущего за добычей. Албарсты послушно позировал.

«Сволочь, – думал он. – Ненасытная утроба. Американцы опять дадут денег, а я их и не увижу». Да ещё и стоять придётся теперь целыми днями в неудобной позе – ссутулившись, на полусогнутых ногах и с правой рукой, как бы поднятой для удара камнем. По счастью, камень был всё из того же папье-маше.

Отщёлкав целую плёнку, директор протянул Албарсты купюру – на, мол, получи за труды, выпей. А сам уехал в министерство или куда там ещё.

Поразмыслив, Албарсты решил позвать в гости приятелей – чего одному напиваться! Приятелей было двое – дряхлые гули[24] c кожзавода.

Мазарные[25] гули знавали лучшие времена, когда кожзавод ещё действительно производил кожи, а на кладбище каждый день хоть кого-то да хоронили. Теперь кожзавод превратился в огромный вещевой рынок. Он рос, поглощая пространство, и вот уже на могильных оградах расположились торговцы с самым дешёвым товаром – резиновой вьетнамской обувью, абровыми халатами, носками, резинками для волос и прочей мелочью. Тут же жгли костры и жарили в огромных казанах беляши на продажу, а между рядов важно ходили громкоголосые женщины и окуривали товар травой испандом[26], от которой у любого смертного, даже у гулей, слезились глаза и жутко першило в горле.

– Суф-куф! – кричали эти ведьмы-попрошайки. – Суф-куф! Бисмилля! – и тут же протягивали руку за малой благодарностью. А не дашь – торговли не будет, это все знали.

Ни днём – когда гулям полагается спать, ни ночью – когда голод гнал их на свежие могилы – покоя не было. По ночам кладбище и вовсе превращалось в какой-то шалман с весёлыми цыганскими проститутками, китайскими рэкетирами и накурившимися таджикскими люли[27].

И ладно бы весь этот сброд передвигался поодиночке и в темноте – тогда бы у двух престарелых гулей как-нибудь хватило сил справиться с жертвой, но кожзаводские, опасаясь милицейских облав, ходили целыми толпами, да ещё и освещали себе дорогу фонарями и факелами.

Так вот гули, чтобы только не протянуть ноги, и нанимались теперь помогайками к тем же торгашам, беря плату натурой: костями, тухлым мясом и ливером. Но на говядине ведь, а тем более на собачатине, далеко не уедешь… Голодно было приятелям Албарсты.

Денег, которые дал Аттокур, хватило на маршрутку до кожзавода и обратно и ещё на две бутылки водки «Бакай». Завтра понедельник – не музейный день, а значит, посидеть можно подольше. Но гули, привычные больше к гашишу, окосели сразу. Нахлюпались и лежали, солово слушая жалобы Албарсты на директора. Им и самим хотелось пожаловаться на что-нибудь, но языки плохо ворочались. Да и все их жалобы Албарсты наперёд знал.

– Мне пенсия нужна, я на Иссык-Куль поехать хочу отдохнуть… В Ала-Арчу тоже надо, там отец, там мать лежат… На какие шиши поеду? И устал я в городе, понимаете? Накопил бы с пенсии лет за тридцать, купил бы дом в селе… В Ошской области или в Джалал-Абаде…

– В Ош… в Оше хорошо… Тепло, – старший из гулей (имен ведь у них нет, они так и называют друг друга – Старший, Младший) наконец справился с языком. – У нас там брат живёт.

– Да, – подтвердил тот, который был на пару веков помладше. – Он на мазаре сторожем там. Давно к себе звал… Только как мы туда доберёмся? Совсем старые стали. Сил нет.

– Крови бы… Мяса свежего… – размечтался Старший.

Албарсты поморщился. Он не любил в приятелях этой кровожадности, но чужие привычки уважал и никого никогда не осуждал.

– Жадный он, – продолжил свои жалобы Албарсты. – У самого денег полные карманы: то грант ему дадут, то премию. А мне во – на махорку не хватает, окурки вечно собираю… Убить его мало!

Гули переглянулись. Они, конечно, были старыми и дряхлыми, но, напитавшись свежей кровью и жирным мясом директора, вполне могли бы ещё одолеть семьсот километров до Оша. И не такие расстояния проходили, бывало. Сюда ведь они пришли когда-то из самого Багдада! Да и за приятеля им было обидно – это ж надо так обмануть беднягу с пенсией!

Ничего не подозревающий Аттокур Дюйшенович зашёл в музей, тяжело отдуваясь после плотного обеда. Его мучила привычная изжога, но сегодня к ней добавились ещё и непривычные муки совести. С Албарсты надо что-то решать. Можно было бы ему отдавать зарплату технички или сторожа вместо пенсии, но денег жалко. Хорошо бы действительно сделать ему паспорт, и пусть государство платит пенсию. С государства не убудет! И не успел ещё Аттокур насладиться этой новой идеей, как Младший гуль бросился из-за угла прямо ему под ноги и надёжно зафиксировал толстые директорские колени цепкими руками. Старший появился секундой позже – с мотком верёвки и мешком, в который он намеревался собрать остатки трапезы с собой в дорогу.

Аттокур Дюйшенович Жусупов сидел в своём директорском кресле, связанный по рукам и ногам. Гули, плотоядно облизываясь, рассматривали его полное тело.

– Сначала я отгрызу тебе ногу, – поделился Старший своими планами с жертвой. – А потом, когда я уже не буду очень голодный, я откушу твоё ухо и буду пить кровь из раны. Буду пить долго, пока не напьюсь.

– Если ты будешь долго пить, он может умереть от потери крови, – засомневался Младший. – Давай лучше сразу с двух сторон вцепимся ему в горло, а там как пойдёт…

Аттокур Дюйшенович тихо поскуливал через кляп и плакал. Ему было очень себя жалко.

Предыдущей ночью гули долго уговаривали Албарсты отомстить директору. Он отказывался, убеждал гулей, что так дело и до милиции может дойти, да и с новым директором ещё надо будет договариваться. Но гули были непреклонны: «Зачем тебе этот музей? Пойдём с нами в Ош! Там тепло. А на заброшенном мазаре полно пустых домов – выбирай, все твои! Какая милиция? Ты что? Мы ни одной капли крови не оставим – пусть себе ищут директора. Улик-то нету!»