Дани Франсис – Серебряная Элита (страница 5)

Спеша отвлечь Джордана от своих успехов в стрельбе, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в губы.

Он изумленно отшатывается, затем улыбается:

– За что это?

– Ни за что, просто так. С тобой было классно, – я делаю шаг назад. – Спокойной ночи, Джордан.

Хватаю с заднего сиденья черный шлем, нахлобучиваю его на голову, избегая взгляда Джордана, затягиваю ремешок под подбородком. Мгновение спустя взревывает мотор. Я срываюсь с места, чувствуя, что Джордан смотрит мне вслед.

В самом деле, хватит уже развлекаться с военными. В следующий раз, когда… когда зачешется – поищу себе партнера где-нибудь еще. В поселке есть несколько одиноких мужчин, но, если верить Тане, их интересуют серьезные отношения. А я не хочу ничего серьезного. Мне всего двадцать. Я не готова посвящать себя кому-то другому. К тому же чужие отношения, когда смотришь на них со стороны, выглядят невыносимо душными. Насмотрелась я на женщин, готовых угождать любым мужским капризам!

А я не из таких. Никому никогда не угождала – и не собираюсь.

Доезжаю до границы поселка: здесь начинается асфальтированная дорога и блестит в темноте металлический дорожный знак. Белыми буквами на синем фоне – округ, название поселения, численность. Цифры обновляются каждый год, но население Хамлетта почти не растет. Генерал Редден не поощряет стремление размножаться. Если ему верить, перед Последней Войной перенаселение стало серьезной проблемой для человечества. Едва ли мы дошли бы до такого бедствия – мировой войны, опустошившей семь континентов, четыре из которых превратились в радиоактивные пустыни или ушли под воду, – если бы безмерно распухшему человечеству не приходилось бороться за ресурсы.

Алчность. В конечном счете все беды из-за алчности.

Чувствую нечто вроде легкой щекотки в мозгу – кто-то запрашивает связь – и узнаю знакомую энергию. Улыбнувшись, открываюсь навстречу, и мое сознание заполняет низкий мужской голос:

– Еще празднуешь?

– Нет, еду домой, – быстро отвечаю я.

– Уже разбила ему сердце? Быстро работаешь!

– Да ладно, можно подумать, ты не разбиваешь сердца каждую ночь!

– Что ты, я сторонник воздержания.

– Ха-ха.

– Вечно ты надо мной смеешься. Перестань!

– А ты перестань меня смешить.

Но это Волку не под силу. Он болтает все, что придет на ум. И отчаянно со мной флиртует – хотя это началось только в подростковом возрасте. Кажется, еще вчера мы были детьми, говорили о всякой детской ерунде – и вдруг, смотри-ка, обсуждаем свою сексуальную жизнь! Немного стремно, если вспомнить, что мы никогда друг друга не видели.

В первый раз я связалась с Волком в шесть лет и до сих пор помню свой восторг, когда услышала его голос. Стояло теплое летнее утро. Я играла на поляне рядом с хижиной, которую построил для нас дядя Джим. В Черном Лесу есть места, куда проникают – пусть ненадолго – слабые лучи солнца; одним из таких убежищ стала эта расчищенная полянка. Каждый день мы радовались пяти-шести часам солнечного света; затем поднимался туман, и вокруг снова сгущалась тьма. В то утро я в восторге бросилась к дяде Джиму.

– Дядя! – кричала я. – У меня есть друг!

Дядя Джим встретил эту новость с подозрением. И неудивительно. Даже не знаю, почему я ожидала чего-то другого.

– Что еще за друг? – спросил он сурово, подняв взгляд от бревна, которое шкурил. В тот год дядя Джим начал возводить над черными зыбучими песками деревянные мостки, чтобы не тратить время на обход опасных мест, когда мы с ним ходим на охоту. Как мне нравилось прыгать по этим бревнам!

Я рассказала, что какой-то неизвестный мальчик открыл тропу в мое сознание и сказал: «Привет». Но вместо того, чтобы разделить мою радость, дядя Джим сгреб меня за свитер, сжав в кулаке колючую шерсть. Позже, когда я стала постарше, он признавался, что чертовски испугался за меня в тот день. Всегда боялся чего-то подобного. Спонтанное образование связей у детей-телепатов – обычное дело. Дети, особенно маленькие, плохо контролируют свои способности. Но тем утром на полянке дядя Джим казался не испуганным, а рассерженным. И приказал никогда больше не разговаривать с этим голосом в голове.

Воспоминание приносит знакомый укол вины. Я пообещала, что порву связь с этим незнакомым мальчишкой. Но вот в чем беда: когда растешь в мире без солнца, с одним лишь ворчливым опекуном и на сотни миль вокруг ни одного сверстника, ты не удержишься от желания поиграть с новым приятелем. Даже если играть получается только в голове.

Не то чтобы я совсем наплевала на запрет дяди Джима. Когда новый знакомый постучался ко мне снова и я, помявшись, его впустила – сразу предупредила, что не скажу, как меня зовут. Мне не разрешают.

«Глупость какая!» – проворчал он. Но потом решил, что будет весело придумать нам обоим прозвища. Я назвалась Маргариткой – это мои любимые цветы. Он Волком – сказал, что любит волков.

Я знала, что этого мальчишку следует выкинуть из головы – в буквальном смысле, – но мне было так одиноко! С дядей Джимом в хижине посреди леса, в месте, где почти не светит солнце, а вокруг бродят всякие жуткие твари и пытаются нас сожрать. Волк был мне очень нужен. Мне нравилось с ним болтать. Нравится и сейчас, хоть он меня и подкалывает насчет разбитых сердец.

– Серьезно, – говорит он теперь, – как прошел вечер? Давай, рассказывай. У меня личной жизни кот наплакал, так хоть за тебя порадуюсь.

Странно слышать. Судя по его обычному хвастовству, с девушками у него проблем нет.

– Что это с тобой случилось?

– Да времени не хватает ни на что.

– Вот почему ты почти не появляешься! – В самом деле, до сегодняшнего вечера я уже несколько недель ни слова от него не слышала.

Я не спрашиваю, чем он так занят, а он не задает лишних вопросов мне. У Измененных это обычное дело. Никому не верь. Даже Джим, человек, ради меня и моих родителей рискнувший жизнью, человек, которому я теоретически должна доверять на сто процентов, знает обо мне не все. Он не в курсе, что я так и не порвала с Волком.

– Насчет вечера: было круто, мне все понравилось, но под конец он начал за меня цепляться. Хотел узнать, когда увидимся, в гости напрашивался и все такое. Не могу его винить. Я ведь и вправду классная.

В ответ слышу хрипловатый добродушный смех.

– Да уж, от скромности ты не умрешь!

Я тоже смеюсь, но, когда вспоминаю, что Джордан всерьез не хотел меня отпускать, смеяться уже не хочется.

– Тебя это никогда не беспокоило? – спрашиваю я Волка.

– Что именно?

– Что мы врем примам. Партнерам, школьным друзьям, коллегам. Ну, знаешь… хорошим примам. Тебе не бывает стыдно им врать?

Помолчав, он признается:

– Бывает иногда. Но лучше время от времени мучиться совестью, чем… сама понимаешь. Никогда не угадаешь, как отреагирует прим, узнав, что его возлюбленный, одноклассник или сослуживец – среброкровка.

Он прав. В самом лучшем случае придет в ужас, но ты сумеешь уговорить его тебя не выдавать. Но это очень маловероятно. Скорее всего, он на тебя донесет. А потом придет поглазеть на казнь, будет вопить и аплодировать тем, кто тебя расстреляет.

– А почему ты спрашиваешь, Маргаритка? Наврала этому солдату, и теперь совесть покоя не дает?

– Не совсем. Скорее… грустно думать, что он так никогда и не узнает, кто я. Провел ночь с женщиной, которую никогда не сможет узнать по-настоящему, и даже об этом не подозревает. Иногда хочется, чтобы люди меня знали.

– Я тебя знаю, – звучит у меня в голове глубокий хрипловатый голос. – Это считается?

У меня сжимается сердце, и приходится проглотить комок эмоций.

– Да. Конечно, – снова сглатываю и спешу оставить эту тему. – Ладно, давай прощаться. Буду лучше смотреть на дорогу. Ты в курсе, что нельзя телепатировать за рулем?

– Почему? Это нигде не запрещено.

– Если бы Редден мог, непременно бы запретил.

На самом деле, если наш драгоценный лидер своего добьется, не будет никаких законов о телепатии – потому что не будет никаких телепатов. Мы все умрем. Двадцать пять лет назад, захватив власть на Континенте, он начал с Чистки Среброкровок – геноцида, в котором погибли десятки тысяч ни в чем не повинных модов. Людей вытаскивали из домов и убивали прямо на улицах. Настолько он нас ненавидит.

Самое печальное вот что: переворот Генерала Реддена не удался бы, если бы толпы людей его не поддерживали. Не считали нас «девиантами», уродливыми отклонениями от нормы, а наши дары – чем-то противоестественным. Хотя для меня читать мысли так же естественно, как дышать.

Я сворачиваю на подъездную дорогу к нашим владениям и сбрасываю скорость. Скоро вдали показывается ранчо: старый полутораэтажный дом и вокруг разные хозяйственные постройки, разбросанные по территории, слишком большой для нас двоих. Впрочем, у нас двести голов скота, и им нужен простор.

Когда мы вернулись из Черного Леса, я узнала, что у дяди Джима есть серьезные связи. Он сумел получить для нас документы и разрешение на проживание, да не где-нибудь, а в производственном округе. Сопротивление помогло Джиму, поскольку еще в Структуре, когда звался Джулианом Эшем, он оказал им немало серьезных услуг. К несчастью, эти услуги привлекли к нему внимание. Теперь Джим в бессрочном розыске, и скрываться под чужим именем ему придется до конца своих дней.

Сейчас глубокая ночь, и непроглядная тьма, в которой путь мне озаряет лишь слабое свечение фонаря на солнечной батарее, напоминает о Черном Лесе. Край вечной ночи… Может, я ненормальная, но порой по нему скучаю. Там жизнь была… не такая сложная, как здесь.