Дана Райт – Моя школьная девочка (страница 25)

– Давай-давай, – командую своим новым четверым уборщикам, – чище моем. Ночью не научились, будем днем стараться. Да, Тимофеев?

Он у меня любимчик. Парень поднимает на меня наглые глаза, отрывая их от половой щетки.

– Да тут еще с ночи чистота, – ворчит.

– Нам не просто чистота нужна, – поучаю я. – Погода сегодня пасмурная, солнце не светит. Твое жизненное предназначение на сегодня, Тимофеев, после того, как сдал будущего дембеля, начистить пол так, чтобы он светил нам в казарме вместо солнца.

– А потом? – обреченно интересуется новобранец.

– А потом будем доводить дело до стационарной чистоты. Пол чист тогда, когда по нему языком провести можно, и не бояться подхватить заразу, – глаголю я, и находящиеся в казарме старослужащие взрываются гоготом.

Мои действия не издевательство, и Тимофеев это понимает, потому и продолжает тереть одно и то же место, лишь делая вид, что стремится к чистоте. А мне надо отвлечь себя, чтобы не думать о своей пропаже.

Скучные армейские будни.

– Ага, – бубнит он, – щас, я лучше рот себе зашью.

– Ты такими фразами тут не бросайся! – возмущаюсь я, скрывая улыбку. – Зашить рот тебе не проблема. У нас сегодня как раз занятия по оказанию первой медицинской помощи. И проводить их будет твой любимый дедушка Романов! Все слышали? – обвожу казарму глазами, получая множество поднятых пальцев вверх и других знаков, что наша с Тимофеевым беседа заинтересовала строевую общественность. – Сегодня изучаем, как держать язык за зубами. Приемы испытываем на духе Тимофеева, – каламбурю дальше. – Кстати, еще проведем занятие по армейской выдержке и товарищеской выручке. Твои товарищи поддержали тебя на утреннем построении, но дружба познается не в том, чтобы сдать сержанта, – продолжаю я монотонно, – а в том, чтобы оказать помощь в трудной ситуации. Окажут ли тебе помощь твои дружбаны в проверке стерильности пола?

Мне становится тяжело сдерживать смех, когда Тимофеев боязливо оглядывает своих товарищей, которые так дружно сдали меня лейтенанту. Двое из них изучают пол со всей серьезностью момента, третий, скучая, натирает линолиум. Олег ржет прямо под ухом, я зыркаю на него, чтобы заткнулся, и он трясется, выключив свою громкость.

– Товарищ сержант, – обращается ко мне солдат, – а вот товарищ ефрейтор, – он говорит об Олеге, – он же ваш друг, да?

– Именно так, – киваю я, зная, на что нацелен Тимофеев, – и предвосхищая твой вопрос, могу сказать, что товарищ ефрейтор без вопросов помог бы мне в этом тяжком деле.

– Товарищ сержант, – с подобострастием в глазах обращается ко мне Олег, крепко сжимая мой локоть, – вы можете рассчитывать на меня в любых начинаниях.

– Благодарю вас, товарищ ефрейтор, – и я крепко жму руку друга, взрываясь хохотом, поглощенным общим гоготом.

Вернувшийся к отбою Ефим сообщает, что дверь ему никто не открыл. Парень так серьезно отнесся к моей просьбе, что даже соседей опросил. Но никто из них не видел Тину уже несколько дней.

Мне нужно выбраться!

Когда казарма затихает, не считая храпа и сопения, я вылезаю из кровати и одеваюсь. Шиплю дежурному, что он ничего не видел, иначе я сделаю так, что он реально не будет видеть ближайшие пару недель. Выбравшись из казармы, направляюсь по кустам к бетонной стене.

– И куда ты собрался?

Знакомый с детства шепот останавливает меня, когда я карабкаюсь на толстую ветвь дерева, чтобы по ней пройти над забором.

– Ты знаешь. Иди в казарму.

– Ага, щас, так я тебя одного и отпустил. Я вообще-то, – он залезает на дерево, – тоже за нее переживаю.

Мы аккуратно перелазим по дереву через забор. Оказываемся на обратной, от части, стороне. На улице темно, но фонари хорошо освещают эту территорию. Нам приходится красться по затемненным участкам. Добраться до дома не составляет труда, его расположение выбрано не просто так, он всего метрах в двухстах от части.

В квартире идеальная чистота. В ванной все на местах, она ничего не забирала. В шкафу висит ее одежда, на полках аккуратными стопочками сложено белье. Я не знаю, вся ли ее одежда тут, я не утруждался рассматривать, что она привезла с собой.

Пересчитываю деньги. Она брала наличные из стопки, которую я оставил.

Замечаю пустое место внизу шкафа, где стоял ее чемодан. На тумбе, где лежала ее сумочка, тоже пусто.

Она уехала. Куда? Почему не предупредила? Ясно, что она собирается вернуться, так как оставила тут вещи. Но…

– Братан, – кричит Олег из коридора.

Выхожу. Он держит в руках лист бумаги и телефон Тины.

– Тут лежало, – кивает на тумбу для обуви.

Как я не заметил?

«Позвонил папин юрист. Срочно вылетела. Не знаю, надолго ли. Взяла у тебя деньги. Позвоню, как долечу»

Ага, позвонит! Смотрю на телефон, который, она, вероятно, забыла.

Растяпа!

Выдыхаю с облегчением. С ней все в порядке. Просто нужно было срочно вылететь.

Но какого черта она не позвонила или не написала с любого другого номера?

Злость разливается по моему телу. Нет, не злость. Я взбешен!

Переписываю контакты с ее мобильного.

Нам с другом везет. Мы добираемся до казармы без приключений.

Но уснуть я не могу все равно. Почему она никак не дала знать о себе?

***

Следующую неделю я тереблю в руках записку, оставленную Тиной, на обратной стороне которой записаны номера телефонов Шенен и Эшли, ее подруг. Но не решаюсь позвонить. Будет как-то стремно звонить им и спрашивать о месте нахождения своей девушки.

Какого хера она не написала сообщение? Уверен, она помнит мой номер. Я заставил ее выучить эти цифры наизусть, как и свой адрес, когда она потерялась в Москве во второй месяц одиннадцатого класса.

Спустя еще две недели Тининого молчания я уже такой нервный, что духи обходят меня стороной, а Тимофеев вызывается на любое дежурство, лишь бы держаться подальше.

А еще через неделю меня, наконец, отпускают в увольнение.

В квартире ничего не изменилось. Ее вещи все так же в шкафу, бутыльки все так же стоят на полке в ванной.

Итак, Тина уехала больше месяца назад, и за все это время не вышла на связь. Она даже заблокировала страницы в социальных сетях, что совсем уж напрягает. Думаю, сейчас я уже могу позвонить ее подругам.

– Алло, – голос Эшли отвечает после первого гудка.

– Эш, привет, – перехожу на английский, – это Юра, узнала?

– Д-да, – запинается она.

– Тина, случайно, не с тобой?

Доносящиеся через трубку шепот и копошение, как если бы динамик закрыли рукой, свидетельствуют о том, что Тина с ней.

О чем они, черт возьми, переговариваются? Какого хера она просто не может взять трубку и поговорить со мной? Вообще, что происходит?

Я так зол сейчас, что мне хочется заорать в трубку, чтобы Тина услышала меня. Но я лишь медленно вбираю воздух в легкие, поднимая глаза к небу. И нет, я не возношу мольбы, я просто рассматриваю пролетающие облака, чтобы успокоиться.

– Юр, – ее голос, такой нежный и подавленный мигом разгоняет кровь по венам, – привет.

– Тина, – я не могу заорать, не могу даже зашипеть в трубку, я просто выдыхаю содержимое легких и закрываю глаза от того, как мое тело реагирует на вибрацию звука, исходящего из динамика, – скажи мне.

Я не знаю, что спросить. Почему ты уехала? Почему не позвонила? Почему, черт бы тебя подрал, не дала знать, что с тобой все в порядке?

Но я не должен спрашивать об этом. Она должна сама понимать, что ей придется объясниться со мной.

– Юр, – ее голос дрожит, – я телефон забыла.

Да ты что?

– И мой номер тоже? – вдох-выход.

– Юр, я…

Молчание длится целую минуту. Мать ее! Она! Свалила! И месяц не пыталась связаться со мной! И теперь она молчит в трубку!

– Понимаешь…, – и снова гребанное молчание, я слышу ее дыхание.

– Тина, – из меня вырывается рык, я хочу ударить кого-нибудь, сильно, чтобы почувствовать боль от удара самому, – просто скажи мне, что случилось?