Дана Кениг – Зов пустоты (страница 24)

Я дала себе клятву спасать, кого только смогу, от того леденящего душу одиночества, что навсегда, до конца дней поселилось во мне в тот момент – в ночном коридоре, перед наглухо закрытой синей дверью, за которой в своей последней агонии угасал самый родной и близкий на всём белом свете человек, а по обе стороны от этой двери стояли два немых, непроницаемых стража: святость без тёплых объятий и разум без живого, бьющегося человеческого сердца.

Глава 11

Мы вернулись домой к восьми утра, когда день уже вовсю вступал в свои права, заряжая воздух невидимой, почти электрической энергией. Солнце вливалось в дом сквозь высокие окна широкими золотыми потоками, превращая гостиную в солнечный бассейн – тёплый, переливающийся тысячью оттенков света, наполненный бесчисленными пылинками, словно микроскопическими планетами, вращающимися в своих невидимых орбитах.

Сегодня воскресенье – священный выходной день, последний островок покоя в бурном море недели, а это значит, что все без единого исключения будут в пределах досягаемости друг друга. Обычно мы не планируем заранее свои выходные – никаких жёстких расписаний, никаких скрупулёзных списков дел, никаких великих замыслов. Более того, в последние пару лет мы совершенно перестали куда-либо выезжать за пределы нашего района, словно незримая, но непреодолимая граница очертила строгую территорию нашего существования, и мы смирились с этим добровольным заточением. Мы просто остаёмся дома: застываем, словно соляные столбы, перед мерцающим, гипнотизирующим экраном телевизора или расходимся каждый в свой собственный, герметично закрытый от других мир. Я ухожу в свой мир бесконечного, однообразного быта и украденных у безжалостного времени книг, Харди запирается в своём мире служебных бумаг и толстых папок, которые не отпускают его даже в стенах родного дома. А Лилу живёт в своей вымышленной, фантастической вселенной, населённой странными, причудливыми существами, где голубой любящий папа не может жить без жёлтой заботливой мамы.

Дом сейчас покрыт хрупкой, почти осязаемой пеленой беспробудной тишины – Харди и Лилу всё ещё пребывают в объятиях сна, Я осторожно, стараясь не производить ни малейшего звука, словно вор в собственном доме, поднимаюсь по лестнице, проскальзываю в полутёмную спальню, пропитанную густым запахом сна, тёплых тел и ночной близости. Быстро, торопливо скинув с себя уличную одежду – она падает бесформенной кучей на пол у кровати, – юркаю под мягкое, ещё хранящее драгоценное ночное тепло, одеяло рядом с Харди,

Его тело горячее, раскалённое изнутри животным жаром, как тлеющие угли в остывающем камине, От него исходит живое, почти первобытное тепло. Я осторожно, с замиранием сердца обвиваю его рукой, прижимаюсь ближе всем телом, нежно провожу ладонью по его обнажённой груди и шее, едва касаясь горячей кожи кончиками пальцев. На его небритой, колючей щеке – глубокий розовый мятый след от складки наволочки, въевшийся в кожу, В уголках приоткрытых, припухших губ – засохший белесый след от стекавшей во сне слюны,

Я медленно, неспешно прогуливаюсь взглядом по каждому миллиметру его знакомого до мельчайших деталей лица, изучаю его с нежностью географа, открывающего давно известную землю заново. Замечаю крошечную упавшую ресничку у переносицы, желтоватые корочки в уголках закрытых глаз, небольшой воспалённый прыщик на лбу возле самой линии роста волос. Сами волосы цвета дубовой коры растрепаны после ночи, торчат во все стороны, как у мальчишки, передние пряди беспорядочно расползаются по мятой подушке.

Я смотрю на него – на этого храпящего, слюнявого, несовершенного, но такого родного мужчину рядом со мной – и меня наполняет изнутри полнейшее, почти религиозное, абсолютное удовлетворение от жизни. Тёплое чувство разливается по груди медленной волной, как горячий мёд, обволакивая сердце сладкой истомой. Я всегда знала это где-то на затерянных задворках сознания, но сейчас я сознательно, почти ритуально напоминаю себе, проговариваю про себя как священную молитву: у меня есть всё, абсолютно всё, чем должен и может обладать человек. Каждый человек имеет священное, неотъемлемое право вот так растянуться воскресным утром рядом с родным человеком, которого любишь уже долгие годы, несмотря на все его недостатки, слабости и несовершенства. В комнате напротив – живой объект моих самых нежных, самых трепетных, самых сильных материнских чувств. Мой личный, хрупкий сосуд счастья наполнен до самых краёв, до предела, готов расплескаться через край от малейшего движения, и я больше ни в чём, абсолютно ни в чём не нуждаюсь.

– Давно проснулась? – ещё не окрепшим после сна, хриплым, с надломом голосом шепчет Харди, пытаясь с видимым трудом приподнять налитые свинцом веки так, чтобы пробивающийся сквозь щели штор острый луч света не выжег чувствительную сетчатку глаз.

– Рано, – коротко отвечаю я, прижимаясь разгорячённым лбом к его тёплому, влажноватому плечу, вдыхая знакомый запах его кожи.

– Пол вернулся? – сонно, невнятно бормочет он, и начинает медленно, с наслаждением растягиваться на просторной кровати морской звездой, раскидывая руки и ноги в стороны, выгибая затёкшую за долгую ночь спину тугой дугой. Затем он переворачивается на живот лицом в мягкую подушку и тянет руки и ноги вверх, изгибаясь всем телом в характерной форме лодочки. Его личный, неизменный утренний ритуал для пробуждения спящих, онемевших мышц, для постепенного возвращения тела к жизни.

– Да, поздно ночью… вернее, рано утром, – отвечаю я осторожно, с опаской, всё ещё не понимая до конца, стоит ли рассказывать ему всю правду о нашей долгой прогулке с Полом. За все годы нашей совместной жизни, за всё время нашего на удивление спокойного, почти идеального брака у меня ни разу – буквально ни единого раза – не было никакого взаимодействия с чужим мужчиной наедине, без свидетелей, без сопровождения, без присмотра. Поэтому я просто не в силах заранее, преждевременно оценить возможную реакцию Рихарда на это невинное, казалось бы, признание. Однако же, успокаиваю я себя мысленно, убеждаю собственную совесть, я ведь не делаю ничего такого, что выходило бы за установленные рамки приличий, не нарушаю никаких негласных, но железных правил супружеской верности. Я лишь пытаюсь вдохнуть жизнь, вернуть к нормальному существованию его собственного брата, о котором он сам давно забыл.

– Завтрак организуешь сама? – спрашивает Харди буднично, прозаически, зевая во весь рот и сладко потягиваясь всем телом. – Я быстро в душ и пойду пробегусь.

Харди поднимается с кровати, энергично сбрасывает одеяло на пол, и предо мной во всей своей естественной красе предстаёт настоящая живая статуя Давида – его обнажённое тело, хоть и не идеальной, не скульптурной музейной формы, с не слишком рельефной, атлетической мускулатурой, но вполне себе здоровое, крепкое, подтянутое, неоспоримо мужское. Это зрелище всякий раз, словно в первый, заставляет моё собственное тело слегка, почти незаметно вздрогнуть от внезапно нахлынувшего желания, а где-то глубоко внизу живота уже нарастает сладкое, щекочущее предвкушение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.