Дана Эльмендорф – В час ворон (страница 24)

Они не подходят сервизу. Щипчики. У них нет тонкого канта из точек, как на серебряном молочнике и сахарнице. Конечно, поднос тоже не подходит к сервизу – он украшен фестонами, которых нет у других предметов. Как и антикварный стол, за которым мы сидим, – он похож на стулья, но не такой же. Сборище одиночек. Как будто семья не доверяет ей хорошего, а она и не замечает.

– Да, пожалуйста. – Я протягиваю ей чашку, чтобы она положила кубик, но она этого не делает.

– Шлюшкам сахар не положен.

Я чуть не роняю чашку с блюдцем. Что она сказала?

Она вежливо роняет кубик в собственную чашку.

– Я видела тебя в окно. – Она склоняет голову в его сторону, затем изящно отпивает горячий чай.

Окно, которое она имеет в виду, выходит на задний двор «Клементины». Я прочищаю горло. По шее взбирается жар, согревая уши. Возможно, мы пару раз обжимались с Рикки за кафе. Откуда мне было знать, что нас можно увидеть отсюда.

Я отпиваю свой несладкий чай.

Тянутся несколько длинных секунд, мы помешиваем ложечками в чашках и позвякиваем блюдечками, пока я не заговариваю.

– На самом деле, Гэбби, – начинаю я, – я пришла не на праздник. Я пришла, чтобы…

– Извиниться за шлюшество? – спрашивает она снова радостным голосом. Мои глаза вылезают из орбит.

Будь это любой другой человек, я бы хорошенько отчитала его за такие слова, но я все еще в шоке от происходящего, да и к тому же пришла сюда за информацией, поэтому говорю сквозь зубы:

– Э, нет. Я не знала… Это просто… Я пытаюсь сказать…

– Ш-ш-ш. – Гэбби мягко прижимает палец к губам, затем оглядывается на угол.

Я следую за ее взглядом к двум новеньким люлькам с гигантскими бантами сверху. По позвоночнику пробегает холодок. Глазами обвожу комнату: погремушка на торте, аист на некоторых шариках, детские кубики с буквами, сложенными в «поздравляю».

Она беременна? Бекки говорила, что Гэбби держат под замком. Может, ее потому отсылали за границу, чтобы скрыть беременность, которую было бы сложно объяснить? Значит, если это вечеринка в честь будущей мамы, ее устраивает семья.

А это значит, что Лорелей и миссис Ратледж и кто-то еще присоединятся с минуты на минуту. Я кидаю опасливый взгляд на часы, гадая, сколько у меня времени до их появления. Трудно поверить, что они все равно проводят вечеринку после случившегося с Эллисом и Стоуном.

– Знаешь, – начинает Гэбби. Она с любопытством склоняет голову на плечо. – Что мне непонятно, так это кто разрешил тебе играть с моими куклами? – Она выглядит искренне недоумевающей. Мой взгляд соскальзывает к плюшевому медведю, смотрящему на нас хмурым взглядом через стол.

– Я не играла. Не думаю, что понимаю…

– Ну-ка, ну-ка, только не надо врать. – Она грозит мне пальцем. – Конечно, играла. Я тебя видела. Очень дурно было с твоей стороны заставлять их полуночничать. Дурно! Дурно! – Ее голос взвизгивает.

О чем она вообще?

– Любопытно, если подумать об этом. – Она наливает в свой чай немного сливок и не торопясь размешивает их крошечной ложечкой. – Ты настоящая, рожденная женщиной и все такое, но ты не… – Гэбби замирает, подбирая слово, – нормальная, – понижает она голос, произнося это. Она наклоняет подбородок, и в глазах у нее разгорается злое выражение. – Но они потому и говорят, что ты из дьявольского племени, так ведь? Ты просто инструмент, а он дергает тебя за ниточки. Пляши, пляши. – Она встряхивает руками и шевелит пальцами, будто управляя марионеткой. – Умри, кукла, умри, – напевает она. Ее лицо по-мультяшному дико искажено. – Закрой глазки. Засыпая, сторожишь смерть. Умри, кукла, умри. – Гэбби хлопает в ладоши в восторге от собственного представления.

– Гэбби, я не уверена, за кого ты меня принимаешь – мы никогда прежде не встречались, мне кажется, ты запуталась…

– Запуталась? – Она фыркает. – Да как же, ты же детоубийца, разве нет?

От ее слов у меня внутри все переворачивается.

Воспоминание медленно обретает четкость. Старый фермерский дом с уродливыми цветочными обоям, и Гэбби кричит в дальней спальне.

Ее глаза сверкают, будто она дошла до веселой части игры, которую проигрывала в голове. Она видит, что ко мне приходит осознание.

Моя чашка дрожит, когда я ставлю ее вместе с блюдцем на стол.

– Гэбби, я была ребенком, который не осознавал свою силу и как ее могут использовать. Я не знала, для чего и кого она предназначается, – говорю я с глубочайшим сожалением. Ладонями разглаживаю складки на платье. – Мне следовало давно перед тобой извиниться. Но я не знала, кто ты. И мне ужасно жаль, что такое случилось с тобой.

– А это была твоя вина, знаешь ли. Я поняла это в ту же секунду, когда увидела, что ты сделала с папочкой.

Всплеск воспоминания – приоткрытая дверь и взметнувшийся подол платья. Это она подсматривала из соседней комнаты. Она увидела, как я заговариваю смерть ее отца, как потом отхаркиваюсь.

– Я пыталась спасти твоего отца. Твоя сестра позвонила моей тете и попросила масло пожирателя грехов для тебя.

Она вдруг выпрямляется.

– Ты не на вечеринку пришла. Так для чего? – спрашивает она, складывая руки на коленях.

Я сглатываю комок в горле, не зная, с чего начать.

Я достаю из сумки ее фото с моей матерью.

– Вы когда-то были знакомы с моей матерью. – Я двигаю фото через стол.

Гэбби изящно берет его. Черты ее лица смягчаются, когда она с восторгом рассматривает фото. Губы изгибаются в слабой улыбке, будто она перенеслась в прошлое.

– Ты помнишь ее? Дарби Уайлдер? – Она все еще изучает фото, потерявшись в далеком от нас дне. – У нее была эта старая жестяная банка. – Я достаю ее из сумки, чтобы показать ей. – Ты помнишь ее? Знаешь, что она в ней хранила?

Гэбби отшатывается, будто я выложила на стол змею.

– Ложь! – шипит она и отодвигается от стола. – Вот что было в ней! Грех и ложь, – говорит она, скаля зубы. Она вдруг встает и начинает ходить маленькими кругами. Кусать ногти. Взгляд мечется к банке и обратно на пол.

– Ты должна уйти, – шепчет она, будто не хочет, чтобы кто-то услышал. – Иди, иди, иди. – Она тихонечко отгоняет меня движением пальцев.

– Но, Гэбби…

– Нет. – Она отчаянно трясет руками в воздухе, отмахиваясь от взбаламученных мной мыслей. – Иди. – Она тычет дрожащим пальцем в сторону двери, протаптывая в полу дыру.

Настроение у нее меняется резко. Яснее ясного, что эта женщина не в своем уме и давить на нее мне бессмысленно. Я неохотно забираю фото матери и банку и засовываю в пластиковый пакет «Уолмарта». Встаю, готовясь уйти, но мысль о том, чтобы покинуть этот дом, кажется мне слишком окончательной. Но это и будет конец. Едва жители дома или шериф узнают о том, что я проникла сюда, пути назад не будет. И я вряд ли когда-либо еще увижу Гэбби Ньюсом.

Сейчас или никогда.

– Расскажи мне о капле дождя.

Гэбби резко поворачивает голову в мою сторону и замирает. Она замирает. Глаза мечутся к двери, к балкону, окнам, будто выглядывая, не подслушивает ли кто.

– Ты знаешь об олене? – шепчет она. Осторожно, хоть и очень неуверенно, но она явно надеется услышать «да».

Я делаю вид, что тоже волнуюсь о лишних ушах, и чуть заметно киваю. Напряжение отпускает ее тело по мере того, как на лице появляется широкая улыбка.

Гэбби по-заячьи складывает руки.

– Прыг, прыг. Скок, скок. – Она дважды прыгает вперед. – Вышел олень, и никто не помог. – Она наигранно качает головой. – Из кармана у него выпала синяя капля дождя. – Она складывает ладони, будто держит в них каплю. – Она нашептала рецепт, как видеть вновь. – Гэбби с гордостью выпрямляется во весь рост, будто только что прочитала по памяти перед всем классом клятву верности.

Она цыкает на меня:

– Никому нельзя знать.

– Знать о чем?

– Об олене. – Гэбби снова начинает перебирать пальцами, с опаской поглядывая на дверь. – Но я припрятала. – По-детски хитрая улыбка проскальзывает по ее лицу.

– Оленя? – Мне представляется олень, спрятанный в шкафу или запертый на балконе.

– Нет, глупая. Синюю каплю дождя. Но не болтай, а то она взбесится. Лорелей всегда бесится. – Гэбби нервно поправляет салфетки на столе. Двигает и крутит мисочку с орехами и поднос с мятными леденцами, все так же поглядывая на дверь.

Живот скручивает от тревоги. Именно об этом говорила Адэйр. «Язык загадок приведет к прозрению», – напоминаю я себе.

– Можно мне посмотреть? – Я расплываюсь в охочей улыбке и подстраиваюсь под таинственность Гэбби, медленно поднимаясь со стула. – Можно посмотреть на каплю дождя?

Гэбби отступает осмотрительно и неуверенно. Она в задумчивости постукивает кончиками пальцев по нижней губе.

– Я не расскажу. – Я выпрямляюсь и поднимаю руку в герлскаутском приветствии.

Уголки ее рта чуть поднимаются. Такому обещанию она готова поверить.

– Да, да, тебе можно.

Она вприпрыжку бросается к столу в углу и берет с него розовую шкатулку в цветочек. Когда крышка открывается, наружу выскакивает крошечная пластиковая балерина. У меня в детстве была похожая шкатулка для драгоценностей.