Дана Эльмендорф – В час ворон (страница 21)
– Как ты нашел меня?
Я оттягиваю низ укороченной серой футболки, вдруг чувствуя себя в ней слишком беззащитной. Я смущенно провожу рукой по волосам, зная, что от поездки сюда они наверняка растрепались. Я чертовски надеюсь, что Рейлин не слышала, как он спустился сюда.
Его лицо озаряется.
– Я всегда могу тебя найти.
Он прав. Мое скорбящее сердце как будто призывает его. Возможно, так и есть.
Он перебирает стопку семидюймовых синглов, и у него вырывается тихий смешок.
– Вы с кузиной… – Он качает головой. – Вы на пару орали тексты из той пещеры. Так громко, что макушки деревьев тряслись.
Я закрываю рот ладонью, борясь со смехом.
– Ты помнишь то место? В лесу? – спрашивает он с широкой улыбкой на лице.
С этажа над нами раздается негромкое шуршание – Рейлин обыскивает комнаты.
Мы оба молча ждем, и, когда ничего не происходит, я шепчу:
– Помню? Конечно. Это было наше тайное убежище. А те деревья, чтобы ты знал, были нашими верными слушателями. – Я делаю вид, что оскорблена, прекрасно зная, что мы вопили, как дикие курицы.
Мне нравится легкость, с какой мы общаемся, будто с нашей последней встречи не прошло столько лет.
– Не было ни одного дерева, на которое мы бы не залезли, и песни, которой бы не спели. Лето было нашим временем. Мы обожали тот лес.
Реальность прилетает будто шар для боулинга к кеглям и ударяет меня прямо в лицо.
– Я ее больше никогда не увижу. – Голос срывается, когда сердце напоминает о ее смерти.
– Эй. – Грач подходит, поднимая подбородок, чтобы мне пришлось смотреть на него снизу вверх. – Она всегда с тобой.
Он протягивает открытую ладонь, предлагая ее мне. Этот жест тянется мгновение, пока я не понимаю, что он делает.
Эта рука перенесла многие души.
Тяжесть того, что это может значить, глубоко оседает в груди. Он перевел Адэйр?
Я подаюсь вперед, испытывая желание прикоснуться к нему. Вот мальчик, которого я любила с детства, теперь мужчина, и одно его появление оживляет меня. А он еще предлагает возможность снова связаться с Адэйр.
Я осторожно провожу двумя пальцами по его ладони, отчаянно желая почувствовать хотя бы малейшее ее присутствие.
– Она страдала? – Я рисую кружок кончиками пальцев, будто этим жестом мне удастся заполучить частичку Адэйр и оставить себе.
– Она ушла с миром, – говорит он, не совсем отвечая на вопрос, но этого достаточно. – Давай. – Он кивает на свою протянутую руку.
Я вкладываю свою ладонь в его, неуверенно и немного испуганно. Касание его плоти к моей… я мечтала об этом, жаждала. Между нашими ладонями искра. Мое тело настраивается на энергию тех, кто перешел на другую сторону с ним. Они проносятся мимо тенями, будто он перебирает их в поисках нужной.
Затем я чувствую ее или думаю, что чувствую. Ее присутствие ощущается в пространстве между нашими ладонями. Не явно, только тихое эхо. Как оставшийся запах духов, когда человек уже вышел из комнаты. От этого я скучаю по ней еще сильнее. Я хочу вернуть кузину, пусть даже только чтобы попрощаться.
– Она что-нибудь сказала? Перед тем как… – спрашиваю я, жаждая хоть крошки.
– Хотел бы я рассказать тебе больше, но мертвые обычно со мной не говорят. Я вижу только краткие отблески их радостей. Доброту в сердце. Печаль по тем, с кем они должны попрощаться.
Меня удивляет глубина его слов, искренность, с какой он пытается передать тяжесть своей доли. Он притягивает меня ближе, окутывая тихим запахом сосны.
– Это красивый, наполненный эмоциями свет, – говорит он. – Как теплый летний день, который ласкает лицо. – Костяшками пальцев он касается моей щеки.
Я закрываю глаза, живо представляя один из многих раз, когда мы с Адэйр загорали на камне у карьерного пруда. Как будто Адэйр передает мне одно из своих любимых воспоминаний.
Как, наверное, печально или даже противоречиво горько и радостно одновременно Грачу ощущать любовь и траурные прощания. Я переживаю только этот крошечный миг, но и его непросто вынести. Не могу представить, как он это выдерживает. Его дар – это цена, которую он заплатил, когда я заговорила его смерть и вернула Грача к жизни. Если только можно назвать жизнью то время, что он проводит в вороньем обличье. Мы оба несем бремя чудес, которые можем творить.
– Это будто воплощение их сущности, – говорит он. – Ты можешь почувствовать, кем они действительно были при жизни. Адэйр была милой.
Я чуть фыркаю. Неожиданно слышать, что ее называют милой. Вспыльчивой. Раздражительной. Угрюмой. Но не милой. Но мне нравится мысль о том, что вся неприветливость, которую она выказывала в жизни, скрывала ее истинную природу. Ту ее часть, в которую, должно быть, влюбился Дэвис.
– Спасибо за это. – Я отнимаю руку.
– Ты помнишь это место? Когда впервые пришла сюда? – вдруг спрашивает он, пронзая меня взглядом.
– Да… почему ты спрашиваешь? – Из коридора доносится громкий цокот каблуков Рейлин, спускающейся по лестнице. Сердцебиение учащается: наше время, как песок, утекает сквозь пальцы.
Грач поворачивается и отступает к разбитому окну на крыше подвала. Я в панике делаю шаг к нему. Я не хочу, чтобы он уходил. Он резко переводит взгляд на дверь, затем на меня.
– Адэйр хочет, чтобы ты помнила, – говорит он. Грач исчезает в темноте, когда заходит Рейлин.
– Подруга, тебе надо это увидеть. – Голос Рейлин врывается в комнату в тот миг, когда Грач, перевоплотившись, расправляет крылья. – Твою мать! – Рейлин пригибается, когда ворона начинает метаться над нашими головами и, наконец, вылетает из разбитого окна. Она отшатывается к верстаку, рассыпая лежащие на нем стопки тетрадей. Жестяная банка, которую она держала в руках, падает и катится по полу. – Что это было? – Она смотрит на окно, через которое только что сбежал Грач.
– Я… я думаю, ворона. – Я обеспокоенно вглядываюсь в ее лицо, пытаясь понять, не видела ли она чего-то большего, чем просто птицу. – У нее, наверное, гнездо было в окне.
– Напугала меня до чертиков. – Рейлин выпрямляется, прижав руку к груди, будто только что пережила инфаркт. – Боже мой, подруга, ты всегда разговариваешь с птицами?
– Что? Я не…
Я сажусь на корточки, чтобы собрать тетради, которые она свалила со стола, пытаясь ускользнуть от ее любопытных глаз. Жадное, отчаянное желание держать его существование в секрете – моем секрете – берет верх. Одно дело, когда люди верят в то, что ты можешь заговорить смерть, но рассказывать им о знакомстве с человеком, который иногда превращается в ворону, точно не стоит. Это слишком. Даже Адэйр не могла поверить.
– Я слышала, как ты говорила с кем-то или ты разговаривала сама с собой? – Она удивленно поднимает брови, как будто могла промахнуться с оценкой здравости моего рассудка.
– Не глупи. Я просто читала вслух.
Я встряхиваю одну из тетрадок. Между страниц заложены обрывки бумаги, и они разлетаются по полу. Фотография падает лицевой стороной вверх. Я поворачиваю ее к свету. На ней запечатлена моя мать. Ей лет четырнадцать или около того. Она стоит рядом с маленькой девочкой, держит ее за руку. Обе одеты в бесформенные цельнокроеные платья с заниженной талией. То, что на матери, – темно-синее с белым воротничком и строчкой на рукавах. Напоминает мне одежду персонажей старых ситкомов. Но самым странным мне кажется, с каким трепетом мать прижимает Библию к груди. Она кажется такой… хорошей по сравнению с женщиной, которую я знаю по тем немногим моментам, когда она брала на себя труд побыть моей матерью. У девочки тревожный взгляд, контрастирующий с улыбкой на лице. Я ее не знаю.
Я переворачиваю фото.
– «Баптистская конференция, я с Гэбби Ньюсом», – читаю я написанное матерью на обратной стороне.
– Твою мать. – Рейлин выхватывает у меня фото. – Это чокнутая Гэбби? – Она наклоняется, чтобы получше рассмотреть.
– Ты ее знаешь? – Я встаю и забираю фото.
– Слышала о ней. А ты нет? Это сестра, которая живет на третьем этаже поместья Ратледжей. Я видела ее в окне, стояла там, как какой-то чертов призрак. Говорят, у нее чердак совсем потек.
– У Стоуна Ратледжа есть сестра? – удивленно спрашиваю я.
Она отмахивается:
– Нет, младшая сестра его жены. Знаешь Бекки из «Наливайки»? В прошлом году она работала в большом доме – и, мама дорогая, они отваливают уйму денег за то, чтобы ты держала рот на замке о происходящем там. – Рейлин поднимает жестянку, которая укатилась по полу. – Они привезли Гэбби домой после нескольких лет «за границей» – думаю, она лежала в психушке. Бекки говорит, что Гэбби все время сбегает. Несколько месяцев назад она с голой задницей прибежала с холма в «Клементину».
– Это была она? Я об этом слышала, но кто-то сказал, что это была одна из автобусных туристок.
– Вранье, которым семейка все прикрыла. Персонал просто не в силах усмотреть за ней. Им даже не разрешают заходить в ее комнату. Они не хотят, чтобы кто-то о ней что-то знал. По слухам, она на прошлом рождественском ужине кокнула свою канарейку. Представляешь, на столе дорогой фарфор, огромные канделябры со свечами – вся такая шляпа, – Рейлин широко разводит руки, – и она оторвала голову канарейке. Остальная семья вежливо улыбнулась и продолжила поедать рождественскую ветчину, будто обезглавливание домашних животных – обычное дело.
– Господи Иисусе.
Я снова вглядываюсь в фото. Они кажутся счастливыми, чинно стоя рядом друг с другом перед группой детей. Что заставило мать превратиться из церковной мышки-отличницы в сбежавшую родительницу с неутомимой жаждой путешествий, которую я всегда знала? Будто после моего рождения в ее голове что-то перещелкнуло.