Дана Эльмендорф – В час ворон (страница 13)

Как много ночей мы с Адэйр пролежали здесь. На узкой односпальной кровати нам приходилось тесниться друг с другом. Кучу раз, после того как я заговаривала кого-то от смерти, ну или хотя бы пыталась. Иногда просто чтобы выплеснуть все, что наполняло сердце на неделе.

Какое-то время она не верила моим диким сказкам о мальчике, который иногда бывал вороной. Пока мы были детьми. Она считала, что у меня просто разыгралось воображение. Черт, да я сама так думала.

Но разве я однажды не загадала желание на вороньем перышке, чтобы спасти жизнь маленького мальчика?

Мне едва исполнилось девять, когда я увидела его в грязи. Заходящее солнце уцепилось за иссиня-черный блеск. Ветер щекотал его. Схватил мое внимание за шкирку. Я подумала, что это знак. Я могла поклясться, что слышала, как тот мальчик просил моей помощи.

Адэйр видела его задолго до пропажи. Я никогда не забуду пустое, потерянное выражение ее глаз, когда она пялилась в поддон для масла, который Могильный Прах использовал для пикапа.

«Глядение» – вот как мы это зовем. Другие называют это ясновидением. Когда видишь в темной отражающей поверхности что-то, что еще не случилось.

Глядение в крови Адэйр, так же как заговаривание смерти – в моей. Тетя Вайолет глядела, пока не поддалась бутылке. Уайт так никогда и не овладел этим даром полностью. Но Адэйр была сильнее их обоих – у нее даже бывали видения.

Она прямо на карте показала дедуле, где найти мальчика. Она видела его, сказала, что он застрял между приходом и уходом, но не окажется там еще несколько дней.

И точно, через пару дней мальчик упал в реку выше по течению у водопада Черный Клюв в Теннесси. Ледяные дожди и паводки сделали течения в ту зиму очень быстрыми. Леса от Теннесси до самой Джорджии, где проходила граница, прочесали в надежде, что он выбрался из воды и, побродив по лесу, просто потерялся.

Дедуля и Могильный Прах нашли его точно там, где сказала Адэйр. Выброшенным на берег в пяти милях к югу от реки Саванны здесь, в ручье Черного Папоротника. Они сказали, что он лежал на куске сланца и с широко открытыми глазами смотрел на солнце, будто промокший енот в тяжелом темном вельветовом пальто, которое, наверное, и тянуло его на дно.

Мальчик застрял между приходом и уходом, но не в плане жизни и смерти. Он был мертв, но застрял между этим миром и следующим. Такое бывает, когда невинную жизнь крадут слишком рано.

Предки дедули говорят, что это воронья работа – переводить несчастные души на другую сторону. Указывать им безопасный путь в посмертие. Вот почему я загадала желание в тот день.

Я думала в то время, что раз можно заговорить смерть из умирающего, то, может, если помолиться правильно, то удастся убедить смерть выпрыгнуть из мертвого точно так же.

– Но заговор смерти так не работает, – сказал дедуля. – Нельзя пытаться заговорить смерть из мертвых.

Нельзя.

Они с Могильным Прахом поздним вечером вернулись домой с телом мальчика, обернутым в один из прабабушкиных пледов. Они оставили его в однокомнатной коптильне Могильного Праха, пока шериф не приедет на следующий день забрать тело и вернуть семье.

Мне хотелось посмотреть на мальчика. Так что я прокралась в коптильню и откинула плед – я чуть не выскочила из кожи, когда он посмотрел на меня в ответ. Его широко открытые глаза были туманно-белесыми, но понятно было, что их изначальный цвет голубой. Темные волосы были коротко подстрижены. Кожа бледная, как лунный свет. Он был красив, даже тогда. Так красив, что я поцеловала его. Самый холодный поцелуй, что когда-либо касался моих губ. От вида того, как безжизненно он там лежит, в груди расцветала ужасная боль. Поэтому я склонила голову рядом с ним и прошептала маленькую молитву, что-то из псалмов, что уютно скользнуло в мысли.

А затем я заговорила смерть из мертвеца.

Я верчу воронье перышко в пальцах под лунным светом, который льется сквозь окно спальни Адэйр. Дождь стекает по стеклу, отбрасывая червящиеся тени на стену.

– Думаешь, Грач на этот раз останется? – спрашиваю я вслух, и мой голос разрезает темноту ее комнаты. От ударившего в голову виски начинает казаться, что на самом деле я не видела Грача. Что он был всего лишь сном. Или предзнаменованием.

Какая же я жалкая, что мои эмоции дошли до такого. До желания, чтобы он появился. Пытаюсь удержаться за что-то в этом одиноком мире. Это заставляет задуматься о том, что же сломано у меня в голове, а может, и в сердце, раз я мечтаю о мужчине, который не может остаться. Но в этот раз все может быть иначе, говорю я себе.

По комнате проносится холодный ветерок. Дыхание вырывается белым облачком. Я поворачиваюсь к Адэйр. Наши носы друг от друга на расстоянии вытянутого пальца.

«Ты должна отпустить меня», – шепчет она. Я закрываю глаза, давлюсь чувствами и позволяю алкоголю и усталости утащить меня в сон.

Глава 8

Бурные чувства

Кулак бьет по голове, будто гром. Рассерженное солнце слепит веки.

Затем грохот возвращается, только на этот раз я понимаю, что кто-то дубасит в дверь тети Вайолет, а не по моей голове. Бормотание голосов, когда она ругается на того, кто колотит в дверь в такую рань. Кидаю взгляд на будильник – десятый час. Ох, черт, пора идти.

Прикрывая глаза от солнца, я выглядываю в окно и замечаю полицейскую машину примерно в тот же миг, как заместитель Ранкин представляется. Первая мысль: «Какую дичь тетя Вайолет отмочила в этот раз? Машина опять в канаве?» Но когда туман в голове начинает рассеиваться, я вспоминаю, что Эллис мертв, а я сатанинская шлюха. Проклятье. Последнее, что мне хотелось бы делать, – это говорить с шерифом. Поэтому я вылезаю из окна и пробираюсь через лес, начинающий за домом Адэйр, к себе домой.

На переднем крыльце Могильный Прах размазывает слой голубой краски вокруг дверного проема – того же яркого цвета, что и потолки в доме. Дополнительная предосторожность, раз мне не удалось спасти Эллиса.

Я иду внутрь прямиком к шкафчику с травами и беру пожевать кусочек ивовой коры, хотя она вряд ли поможет от похмелья. Чашка черного кофе – вот что мне нужно. С корой в зубах приступаю к этой задаче.

Я достаю из кармана безделушку, которую нашла на подоконнике. При свете дня понятно, что это не клипса, а что-то вроде пуговицы-значка. Запонка, соображаю я. Похоже, из латуни – естественно, это не настоящее золото. Я ставлю кофейную кружку на стол и начинаю царапать черное пятнышко на плоской поверхности запонки…

– Где ты была? – Грубоватый звук бабулиного голоса вонзается в спину.

Я подпрыгиваю и засовываю запонку в карман. Ее глаза опускаются к моим испачканным грязью ногам. Она подходит к открытому ящичку с рецептами и захлопывает крышку, затем возвращает его в квадратную нишу над кухонным окном. Когда она снова поворачивается, я опускаю взгляд к своей кружке, пытаясь притушить любопытство, чтобы она его не заметила.

– На улице, – вот и все, что я говорю, хоть и знаю, что этого недостаточно. Рынок у дороги открывается в десять, а мне нужно помыться, так что я направляюсь в свою комнату.

– Ну-ка! – Слова – острые когти, которые впиваются в мою спину и приказывают остановиться. – Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю. Отвечай.

Я скриплю зубами. Я уже давно не ребенок, но иногда проще соврать. Ложь соскальзывает с языка, будто змейка.

– Мы с Уайтом…

– Дьявольские глазки, не рассказывай сказки. – Бабуля ясно и четко пропевает каждое слово. Волосы на затылке встают дыбом. – Он видит все секреты, что ты пытаешься скрыть.

Ту же песенку она пела нам с Адэйр в детстве, перед тем как высечь за вранье. Она всегда знала, когда мы врали или хулиганили. Уверяла, что ей рассказали курицы. Нашептали на ветру.

Я верила.

Курицы – дьявольские птицы. Он приковывает их к земле, чтобы держать при себе. Поэтому они не могут летать.

Бабуля всегда давала нам выбор. Правда или розги. Я всегда говорила правду.

Адэйр, хоть правда и освободила бы ее, всегда выбирала розги. Я этого никогда не понимала. Пока не осознала силу в отказе сдаваться. Где я была прошлой ночью и чем занималась, никак ее не касается. Я выдыхаю последнюю унцию своего спокойствия и разворачиваюсь.

Бабуля стоит там, сцепив перед собой руки с достоинством и терпением монашки. Хрупкие, тонкие руки, прикрытые прозрачными черными рукавами блузки. Оборочки по воротнику и клапану намекают на мягкость или нежность – но в моей бабушке нет ничего мягкого или нежного. Длинная юбка цвета хаки сшита из прочного жесткого хлопка. Изношенные плотные чулки покрывают ножки-палочки, спрятанные в тяжелые ортопедические туфли.

Глаза невидящие, но всезнающие. Они находят меня, будто змея, которая чувствует тепло своей жертвы.

– Где ты была прошлой ночью? – снова спрашивает она.

Зачем я остаюсь в мире, в котором все труднее и труднее жить? Когда я была маленькой, я думала, что церковь и бабуля – это весь мир. Уже какое-то время назад я поняла, что меня растили не по ту сторону водораздела добра и зла.

– На улице, – четко и ясно говорю я, на случай если она не расслышала в первый раз, и ухожу в свою комнату.

Местное семейное кафе «У Клементины» стоит в стороне от главного шоссе, а позади него – то, зачем сюда ходят автобусные туры. Плантация «Сахарный холм». Названная в честь сахарного тростника, который здесь когда-то выращивали. В какой-то момент нужда в сахаре отпала и его место занял хлопок. Темная история, за которой туристические автобусы едут через Черный Папоротник. Важное напоминание о ранах, которые мы нанесли этой земле, ее людям.