Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 84)
Я надеюсь, что девчонка без сознания, потому что не могу сделать ничего, кроме того, что делаю. Писк сотен крыс режет уши, они бегут мимо меня, и почти сразу – это только мне казалось, что время замерло, – сверкает ослепительно-белая вспышка. Писк сменяется истошным визгом – я на лестнице, вонь паленого мяса и шерсти – я у двери в комнату, еще одна вспышка – но я уже внутри.
Низкий потолок, подсвечник на столе, две кровати у стен. Одна пуста, на второй – укрытая одеялом девчонка, лицо прикрыто распущенными рыжими волосами. И инквизиторы. Их трое, как я и видел. Один, немного сбоку от двери, лежит на полу – над телом шевелится кровавая груда сожженных и еще живых крыс. Если мертв или без памяти – это удача. Но двое других, молча разливающих вокруг струи белого огня, поворачиваются ко мне.
– Закрой глаза, – бросаю, не оборачиваясь, и поднимаю ладони перед собой, выставляя их как бесполезнейшие из щитов – ведь у меня совсем нет силы. Комнатушка заполнена вонью, гарью, истошным визгом. Кажется, лежащий приходит в себя – с той стороны несется скулеж и воззвания к Благодати. А толку? Удар Благодати – как удар рыцарского меча – сокрушителен, если попадешь по противнику. А если противников сотни и они малы, быстры и совершенно не дорожат жизнью?
Двое в форменных серых плащах капитула сами похожи на крыс. И им, загнанным в угол, ставшим из охотников дичью, нечего терять, а у меня за спиной рыжий. Слепяще-белый свет разливается по комнате: два удара – и любого из них хватило бы с лихвой. Но я стою…
– Во имя Света Истинного! – кричит один из псов. – Сгинь, отродье Проклятого, да будешь ввергнут во Тьму изначальную!
Лучи двух маленьких белых солнц скрещиваются в моих ладонях. Я пуст. Я пуст так, что Свет, пронизывающий все мое существо, не находит там следа темной силы и немного медлит. О, совсем недолго, но мне хватает. Когда огонь встречается с водой, он гаснет, если ее достаточно. Но если воды нет – заставь огонь встретиться с огнем. Так тушат лесные пожары – встречным палом.
Я шагаю вперед, удерживая ладонями два луча, перехватывая их, направляя друг в друга. Два удара Благодати встречаются – и не находят тьмы, которую могли бы выжечь. Вспышка выбивает дыхание, в ушах стоит несмолкающий визг, а рот и нос забиты вонью. Я – пуст. Я – зеркало. Мне не взять эту силу, она чужда моей природе и дару, но я могу отразить ее. Свет заполняет меня, проходит насквозь, жжет ладони, словно держу два раскаленных металлических прута. Это жутко, прекрасно и восхитительно! Потоки силы ревут, неслышно, но так, что по моим губам течет кровь из носа, а уши закладывает. Потом они фокусируются друг на друге – я прикрываю глаза – и отражаются назад. Два силуэта, залитые невыносимо ярким, даже сквозь веки сияющим пламенем… Я осторожно открываю глаза.
Отблески Благодати медленно гаснут, искрами рассыпаясь по стенам, потолку и полу. Ореол вспыхивает над кроватью с лежащей девчонкой, и рыжий не выдерживает – выскакивает из-за моей спины, бросается к сестре. Ладно, уже можно. Два обугленных трупа скрюченными черными бревнышками лежат на полу. Третий еще шевелится под попискивающей буро-серой массой. Счет идет на мгновения, скоро здесь будут те, кто ждал на улице. Но я пуст… Шагнув к третьему, что пытается приподняться мне навстречу, на несколько мгновений склоняюсь над ним. Мальчишка смотрит на нож в моей руке жадно, как голодный на хлеб, даже не вздрогнув, когда клинок входит в окровавленное тело. Волчонок… Тонкая струйка силы от уходящей души – мучительно мало, но больше взять неоткуда.
Я подхожу к кровати, стараясь не шататься, хотя ноги подкашиваются, будто у пьяного. Никогда не делал такого раньше, просто не хватало безумия остаться пустым во время драки. Но Керен был прав и в этом: сила, направленная против самой себя, в отсутствие противоположной, поддается управлению с обеих сторон. Я владел Светом. Пусть недолго, но владел! Подумаю об этом позже, обязательно подумаю…
– Быстрее, – говорю хрипло, стирая с губ кровь. – У нее есть что-то теплое?
– Плащ! Я сейчас…
Мальчишка мечется по комнате, не обращая внимания на трупы. Потом его проберет, конечно, а пока рассудок отказывается видеть больше, чем может осознать и принять. Я склоняюсь к девочке. Она дышит с хрипами, по лбу катятся бисеринки пота. Рыжая, как ее мать и брат. Просто лисье семейство какое-то! Сходство с маленькой лисичкой еще сильнее оттого, что личико заострилось, вытянулось…
– Вот!
Рыжий подскакивает ко мне с грубым серым плащом в руках, на плече у него сумка, набитая чем-то, и маленькие, почти детские сапоги. Натянув их девчонке на шерстяные штопаные чулки, я беру плащ, накидываю его вместо сброшенного одеяла, заворачиваю невесомое тельце.
– Может, я? – робко предлагает мальчишка и добавляет: – Мессир…
Меня – и рыцарским титулом? Мне почти смешно, только на смех нет сил.
– Успеешь еще, – обещаю я. – Дорога не из коротких.
Мы выходим беспрепятственно. Это странно и подозрительно. Оказавшись на улице, я тянусь вперед, туда, где видел огоньки. Три, четыре, пять… Они слишком крупные для людей, и через несколько мгновений я понимаю, что это несколько лошадей, стоящих в чем-то вроде крытого загона. Проклятье! Всего лишь лошади. Везет… Не иначе, Темный решил, что на сегодня с меня хватит.
Девчонка почти не оттягивает руки, так она невесома. Я перехватываю удобней, и неожиданно она обнимает меня за шею, бормоча что-то спросонья. Не упасть бы. Шаг, еще шаг… серые комки, покрытые кровью и пеплом, заполошно мечутся под ногами, не слыша зова. Бегите, крыски, бегите! Я втянул вас в чужую драку, чтоб хоть немного склонить чашу весов в свою сторону. Убирайтесь подальше, пока сюда не слетелся весь капитул!
– Куда нам теперь? – спрашивает мальчишка, идя рядом и озираясь по сторонам.
В руках он сжимает так и не пригодившуюся дубинку и, наверное, сожалеет, что не смог пустить ее в ход. Я бы в его возрасте точно сожалел…
– Энни!
Задушенный горловой вскрик, протянутые руки. Бринар кидается ко мне, едва не сбивая с ног, трясущимися пальцами убирает мокрые пряди с лица девчонки.
– Девочка моя… Благодарю вас, о, благодарю…
Она шепчет что-то еще, и я узнаю этот язык. Молльский! Она из Молля, потому и выговор такой. Я уже слышал его от капитана наемников, первым прозвавшего меня Кочергой. Капитан и его люди были молльцами – они не знали, что в наших краях не стоит ночевать в заброшенной деревне, если рядом старое кладбище…
– Пора идти, госпожа, – кашлянув, говорю я. – Вам нужен целитель, и ей тоже. Кто-нибудь может принять вас на ночь?
Она вскидывает голову тем же беспомощно-гордым движением, отбрасывая косы назад, и смотрит на меня.
– Не знаю, как благодарить вас, господин… Кочерга. Если вы сможете проводить нас до какого-нибудь трактира…
Значит, никто не может. Денег у них наверняка в обрез, раз продает последние сережки – в мочках маленьких красивых ушей ничего нет. А лекарь нужен. И вскоре инквизиторы начнут обыскивать город.
– Идемте, – обреченно говорю я, устраивая девчонку на руках. – Я слышал здесь про одну надежную лекарку…
В приземистом домишке госпожи Маделайн сухо и тепло, пахнет травами и медом. Окна, выходящие на другую сторону кладбища, плотно закрыты ставнями и завешены шерстяными полотнами, чтоб уж точно не пропустить злой зимний ветер. На видном месте – святая стрела, чтоб никто не помыслил обвинить почтенную целительницу в отсутствии благочестия, по стенам пучки трав и кореньев из перечня, разрешенного Церковью. Я усмехаюсь про себя: уж наверное где-нибудь в сарае или в подполе у госпожи Маделайн есть и другие травы – что-то я не помню в церковном перечне того же танневера, остро и резко воняющего со стола. Отблески очага мечутся по закопченным стенам, молльский лисенок только что подкинул в огонь охапку хвороста, и скоро здесь будет жарко. Мальчишке лекарка дала миску горячей похлебки, и он старается хлебать ее не слишком жадно, жмется к стене, старательно не глядя туда, где на постели у очага лекарка, закрыв глаза, медленно водит руками над его обнаженной до пояса сестрой. Бринар сидит на постели в ногах у дочери, крупные капли пота блестят на ее посеревшем лице, взгляд мечется между детьми. Ее миска так и стоит на краю стола – к еде даже не прикоснулась. Иногда она смотрит на меня – и сразу торопливо отводит взгляд.
Да, по-хорошему мне бы уйти, но Маделайн молчит, и мне не нравится ее молчание. Я не уйду, пока старуха не заговорит. Она опускает сухие узловатые пальцы на плоскую, почти мальчишескую грудь, начинает прощупывать и постукивать, склонив голову набок и прислушиваясь к тому, что отзывается ее рукам. Тень на стене превращает крючконосое лицо с острым подбородком в совершенное подобие злобной сказочной карги, и мальчишка то испуганно косится на эту тень, то поглядывает на дверь, словно сомневаясь, что в любой момент может уйти.
– Поставь воду, – роняет Маделайн, не открывая глаз.
Я зачерпываю из бадьи и молча вешаю медный котелок на крюк очажной цепи. На чисто выскобленном деревянном столе несколько полотняных мешочков с травами, еще три-четыре сухих пучка лежит рядом. Банки темного стекла, глиняные бутылочки, каменная ступка с пестиком.