Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 83)

– Вам плохо? – спрашиваю я.

Она молча упрямо качает головой. Пытается улыбнуться, виновато и смущенно, размыкает бледные губы:

– Что… там?

– Инквизиторы, – равнодушно, как могу, говорю я. – Трое в доме и еще несколько на улице. Ждут вас, но девочка тоже там.

Глаза – какого же они цвета? – расширяются еще сильнее. Она пытается кивнуть, но сгибается, едва не падая на колени, только желудок уже пуст, и ее выкручивают сухие спазмы, заставляя всхлипывать в промежутке между позывами. Мальчишка подскакивает к ней, поддерживает, через плечо бросая на меня яростный взгляд – я отхожу, отворачиваюсь. Все равно помочь нечем. Тяжело зреет выродок Бринара…

Когда за спиной наступает тишина, возвращаюсь. Я думал, что бледнее быть нельзя? Оказывается, можно. Проклятье! Ну, вытащу я их, а потом? Того и гляди она скинет ребенка или умрет родами. И все зря? Вдова смотрит на меня, будто понимая, о чем я думаю. В почти прозрачных глазах на осунувшемся лице глухая безнадежность, и это хуже мольбы. Тогда, в часовне, я знал, что отвечать на просьбы о помощи, но сейчас она не просит ничего. Может, боится услышать, что я попрошу за помощь в этот раз?

– Вы будете ждать здесь, – слышу свой голос, будто со стороны, с удивлением. – Ни за что не вздумайте высунуться на улицу. Обещайте слушаться, иначе я пальцем не шевельну.

Она кивает, и я, неисчислимое множество раз видевший, как взгляд умирает, впервые вижу, как в нем вспыхивает жизнь.

– А я? – угрюмо бросает мальчишка. Прямо слышу, как он готовится возразить, что бы я ни сказал.

– А ты решишь сам, – отвечаю я. – Если останешься здесь, поклянешься, что не пойдешь туда, пока я не вернусь. Если пойдешь со мной, будешь слушаться каждого слова. И не для виду, а по-настоящему. Мне хватит хлопот и без того, чтобы усмирять твою строптивость.

Он оглядывается на мать. Ждал, что я решу за тебя? Нет, мальчик, хочешь показывать зубки – учись думать, чем это может обернуться. Лучше бы, конечно, остался. Помощи от него не будет, а под руку может подвернуться – не мне, так церковным псам. Те-то уж точно нежничать не станут.

– Я пойду, – говорит мальчишка. – Матушка, вы…

Она кивает. Прячет глаза, опуская лицо, и это, пожалуй, к лучшему. Не хотел бы я сейчас видеть ее глаза. Мне хватило одного взгляда своей матери, когда я уходил с Кереном.

Мальчишка таращится на меня с нетерпением. Бринар… она смотрит на него, потом на меня – и опять на него, словно рыжая взъерошенная голова притягивает ее взгляд. Открывает рот – и снова смыкает сухие, обветренные губы. Нет, я не буду ничего обещать. Дурная это примета, да еще в канун Йоля. Сейчас каждое слово слышат те, за Вратами. Лучше не говорить лишнего, вообще не обронить ни словечка. Я-то знаю, чем оборачиваются обещания, когда грань миров так тонка.

Она осеняет его святым знаком, торопливо чертя стрелу в круге. Не странно ли? Призывать Свет Истинный против Его служителей, которые, уж наверняка, так же призывают Его против нее самой! Впрочем, тут не мне решать. Будь я Светом, скорее откликнулся бы ей, чем ждущим нас в доме.

– Да хранит вас… – она осекается, виновато опуская голову.

– Пусть хранит, – откликаюсь я. – Или хотя бы не мешает.

Говорить, чтоб она уходила, если у нас не получится, никакого смысла. Такая не уйдет, не бросит детей. Лишь бы не кинулась вслед, когда начнется заваруха. А в том, что она начнется, никакого сомнения.

Мы ступаем по скрипучему снегу, не особенно скрываясь, но и не выходя на середину улицы, которую видно из окна. Мальчишка сопит рядом, от него веет напряжением. Щенок, который может и не успеть вырасти в волкодава. Стоило оставить, наверное…

– Что мне делать? – угрюмо спрашивает он.

– Пока что молчать.

Мы доходим до ворот соседнего с нужным дома, останавливаемся у забора. Так тихо, что еще чуть – и услышишь, как падают снежинки. Трое инквизиторов, полных сил и готовых к драке, с заряженными амулетами. А там, дальше, еще несколько, и один Темный знает, что у них в арсенале. Мальчишка переминается с ноги на ногу, он замерз, но дрожит не только от холода, и я все острее жалею, что взял его с собой. Насколько проще было бы одному!

– Так мы будем…

Развернувшись, я зажимаю ему рот ладонью, другой рукой прижав затылок. Наклонившись к самому лицу, говорю тихо, но четко:

– Я велел молчать. Еще раз откроешь рот без разрешения – отправлю к матери.

В глазах рыжего такая ненависть, что мне почти смешно, он дергается, но тут же, опомнившись, замирает в моих руках и нехотя опускает взгляд, пряча злость. Нет, так дело не пойдет.

– Я не смогу драться с ними на равных, – говорю негромко, вглядываясь в темную стену перед нами. – Их трое, и это не простые солдаты, а натасканные псы капитула. А во-о-он там, в конце улицы, ждут еще несколько.

Я молчу о том, что почти пуст, и о том, что придется прикрывать их с сестрой. Расклад – хуже и придумать трудно. Мальчишка подается вперед, тоже смотря в белую полумглу, вздыхает так быстро, что это похоже на всхлип, но молчит.

– Нам не нужен поединок, – объясняю я зачем-то. – И не вздумай сунуться под заклятия. Тебя учили бою?

– Я сын рыцаря, – мрачно отзывается мальчишка. – Был бы меч…

– Он бы расплавился в твоих руках, – невольно усмехаюсь я. – Поверь, палка сейчас лучше. Если вспыхнет – просто бросишь. Держись за моей спиной…

– Я не трус!

– Во имя Темного! – выдыхаю я. – Прикрыть спину в бою – это не трусость. Нам придется ударить очень быстро, как только они отвлекутся. Ударить, взять твою сестру и улизнуть, понимаешь? Хочешь совершать подвиги – поищи дракона…

Последнюю фразу я так часто слышал от Керена, что сам удивляюсь, как легко она слетает с языка. Въелось, впечаталось… Мальчишка раздраженно закусывает губу, но кивает.

– А на что они отвлекутся? – спрашивает тихо и добавляет неожиданно: – Я понял… насчет спины. Не беспокойтесь…

Неужели и правда понял? Ладно, посмотрим. Все равно с тебя глаз спускать нельзя, соратничек…

– А вот на это, – говорю вслух, поднимая перед собой раскрытые ладони и прикрывая глаза.

Вокруг меня Тьма. Холодная, густая, она колышется, обнимая со всех сторон. Но в ней прячутся маленькие искорки, светясь жизнью и теплом. Крысы. В городе они повсюду, а уж здесь, на окраинах, серое племя бессчетно. Я склоняю голову набок, прислушиваясь, и начинаю тихонько насвистывать, посылая зов, которого невозможно ослушаться. Крысы – дети Тьмы, а она ласкается ко мне, как прирученный хищный зверь, и я тоже ее часть.

Серый комочек выскакивает к моим ногам, за ним еще и еще… Мальчишка шагает назад, прижимаясь к самому забору, но крысам не до него. Они погружены в нехитрую мелодию, которую человек и с нескольких шагов не услышит, но там, во тьме, она разносится на сотни шагов, и, более того, каждый зверек, услыхавший зов, передает его дальше, лишь слегка искажая, пока отголосок не затихнет сам по себе. Где-то на улице воет собака, но сразу же смолкает – забилась в конуру, наверное. Серая волна идет по улице, собираясь у моих ног, закипая живыми бурунчиками. Из подвалов, с кладбища – сотни, от мелких крысят до матерых зверей, – воинство ночи повинуется зову.

– Это же…

Мальчишку бьет дрожь – по голосу слышно. Но он уже понял, что его не тронут, и омерзение в голосе мешается со странным восторгом. А я не могу объяснить, что предпочел бы просто войти в дом и с порога накрыть церковных псов добротным проклятием. Будь у меня больше силы… На зов ее требуется совсем немного, главное – помнить мелодию. Управлять серой лавиной тоже несложно: это как тянуть за сотни ниточек – нужно умение, а не грубая мощь. Но лучше бы проклятием…

Я шагаю к дому, кивком позвав за собой рыжего, и серая масса обтекает нас, оставляя ровно столько места, чтоб шагнуть. Край забора, ворота… Хороший дом, небольшой, но крепкий. Крыша краснеет новой черепицей, окна забраны плотными ставнями, едва пробивается свет. Шаг, еще шаг… Враги внутри скоро поймут, что происходит неладное, но инквизиторы ждут людей, а наши огоньки сейчас скрыты плотной завесой множества мелких сущностей. Будь у меня больше времени и сил, я мог бы поднять неисчислимое войско мертвых существ: крыс, собак и кошек. Они жили и умирали на улице Черных Роз веками, их кости лежат в мерзлой земле кладбища и окрестных помоек. В каждом подвале – только призови, и восстанет столько маленьких умертвий, что инквизиторы будут погребены под костным прахом. Но сил у меня нет, а живые тварюшки слушаются зова куда лучше.

Когда серая масса, непрерывным потоком клубящаяся вокруг наших ног, достигает дома, я первым ступаю на крыльцо. Дверь не заперта, дом, ставший ловушкой, ждет бывших хозяев, как паутина – мошек. Только вот вместе с мошками в паутину влетел шершень, и мне доставляет недолгое, но искреннее удовольствие думать, как удивятся церковники.

А потом посторонние мысли вылетают из головы. Открыв дверь, я отступаю в сторону, прикрывая мальчишку собой, сосредотачиваюсь. Четыре огонька: три белых и один золотой. Золотой не трогать. Не трогать… Белые – ваши. Грызть, кусать, тянуть… Такой прямой и точный приказ уже требует силы, и я вкладываюсь без остатка, выжимая последнее, заливаясь по́том в окружающем меня холоде. Серая волна штурмует лестницу наверх, и там, наверху, слышен первый крик. Мужской – хвала Темному!