Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 48)
Говорят, что фэйри не умеют любить, они лишь удерживают то, что считают своим. Если я – его, почему отпустил? Может, потому что он наполовину человек? Или ему просто было плевать на меня. Кто я для него? Еще один ученик… Если бы знать, отпустил ли он еще хоть кого-то за все эти годы, или те ровные холмики, на которые я как-то наткнулся в дальнем подземном зале убежища, – все, что осталось от моих предшественников? Я бы нашел живых, узнал что-то, способное помочь до него добраться. В одном ланон ши была права: однажды я убью Керена, потому что стоит ему потянуть за крючок, всаженный мне в душу, и я вернусь к нему.
Глава 16
Ловцы душ
– Итак, брат Арсений, вы полагаете, что колдун из часовни – это Грель Ворон?
Игнаций в задумчивости сплел пальцы, опираясь на них подбородком и глядя на отца-инквирера Каприччиолу.
– Все сходится, отец мой.
Арсений устало вытянул затекшие от долгой скачки ноги в кавалерийских сапогах к еще полному горячих углей очагу, не смущаясь, что для этого пришлось несколько отвернуться от главы Инквизиториума. После долгих лет совместного служения ему было прекрасно известно, что в границах ордена магистр никогда не предпочитал этикет практичности. И действительно, Игнаций просто переставил кресло ближе к огню, подбросил в него пару поленьев и сам повернулся к Арсению, который уверенно продолжал:
– Около тридцати лет, чернявый, горбоносый, владеет магией без приспособлений. У кого еще хватило бы дерзости проскользнуть под самым носом прелата Абердинского? Хоть его люди и уступают нашим, но уж границы графства они перекрыли надежно, а этот человек прошел мимо постов тенью. Опять же Дикая Охота. Ворон – некромант и малефик, а кто еще мог бы договориться с древним злом такой мощи?
– Что скажете об этой Бринар? – тихо спросил Игнаций, потирая ломящие виски: третью ночь спал по три-четыре часа, и сегодня его снова подняли из постели немного позже полуночи, стоило только уснуть.
Впрочем, если Арсений напал на след Ворона, это стоило бессонной ночи магистра. В очаге поленья охватило жарким пламенем, и в его свете утомленное лицо инквирера, сиречь дознавателя, Каприччиолы казалось каменной маской. Только глаза, живые и пытливые, теплились темными угольками под нависшими бровями. Истинный пес Церкви – способный идти по следу, забывая о телесной и душевной слабости.
– Женевьева Бринар – верная дочь Церкви. Я в этом убежден. Истово верующая, воспитанная в благочестии. Притом у нее ума не хватит, чтоб задуматься о чем-то, кроме дома и детей. Да, вот детей она, пожалуй, любит больше веры. И больше собственной жизни. Чуть ли не костра ожидала, а сына выгораживала изо всех сил.
– Это правильно для женщины, – все так же негромко сказал Игнаций. – Быть матерью – святое предназначение, которое нельзя ставить в вину. Конечно, если ради любви к детям не нарушаются законы Церкви. Виновна ли Бринар в злонамеренном нарушении этих законов, брат Арсений?
– Нет, – отозвался Каприччиола. – Перед Светом Истинным я свидетельствую: сделанное ею было сделано от страха и женского недомыслия. И в раскаянии она была совершенно искренна, пройдя испытание Благодатью без малейшего вреда. Я назначил покаяние матери и сыну, дочь же и вовсе ни при чем.
– Разумно, – кивнул Игнаций. – Доверюсь вашему опыту, брат мой. Но Бринар… Где-то я уже слышал это имя…
Он снова потер виски, стыдясь собственной слабости. Смутное воспоминание, маячившее на самой границе сознания, – если б не бессонные ночи, Игнаций с легкостью ухватил бы его.
– Возможно, вы помните имя Энидвейтов, на которых донес ее муж? – пришел на помощь Каприччиола, протягивая к огню руки.
– Энидвейт? – поднял голову Игнаций. – Погодите, да… Я вспомнил. Это было десять лет назад или немного раньше. Вы уже служили тогда в этих землях, брат Арсений?
– Нет, я здесь лишь девятый год. В хрониках монастыря нашлось кое-что об этой истории, но столь смутно и разрозненно, что я, признаться, не поверил в большую часть.
– Энидвейт, – повторил Игнаций, словно катая имя во рту. – Это и в самом деле темная история, брат Арсений, и, что хуже, не служащая к славе нашего ордена.
– Да, я читал, – кивнул Каприччиола. – Даму Энидвейт действительно подвергли насилию во время дознания? В инквизиторской тюрьме? Немыслимо!
– Увы…
Игнаций позвонил в колокольчик, вызывая служку. Бертран сегодня лег спать раньше – пусть отдохнет, а то ведь честно пытался бодрствовать наравне с ним. А келейную обслугу приезд отца Каприччиолы все равно поставил на ноги…
Служка, похожий на взъерошенного воробья, заглянул в дверь, сдерживая зевоту, спросил, что изволит пресветлый отец Игнаций. Выслушав, умчался за горячим вином.
– Увы, – повторил Игнаций, слегка морщась. – Да, это и послужило причиной смещения тогдашнего главы отделения в герцогстве Альбан. Во-первых, само насилие, во-вторых, как раз перед этим госпожа Энидвейт была освидетельствована и признана неспособной творить колдовство. А немного погодя эта столь невинная дама выказала такое сопротивление насильнику, что мерзавца вывернуло наизнанку в самом прямом смысле.
– Заклятие Иссария? – живо заинтересовался Каприччиола.
– Нет, обычный всплеск инициации, полагаю. Скорее всего, она сама не знала о своем даре.
Игнаций откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, что начали слезиться от света, и размеренно заговорил. Теперь события двенадцатилетней давности всплывали в памяти легко и стройно.
– Дюжину лет назад светский суд герцогства Альбан разбирал тяжбу барона Бринара против рыцаря Энидвейта. Барон обвинял рыцаря в неуплате долга и требовал в счет его возврата большую часть земель рыцаря и его замок.
– А как же закон о ленных владениях? – поинтересовался Каприччиола. – Отчуждение замка и феода ему противоречит…
– В сущности – да. Но рыцарь, взбешенный тем, что суд постановил уплатить долг деньгами и частью земель, напал на замок барона и ранил его самого. Это дало повод для продолжения тяжбы. Вот тогда Бринар и принес жалобу в инквизиторский капитул, что жена и сын Энидвейта повинны в колдовстве.
– И куда же делся сын?
В дверь тенью скользнул служка. Поставил на стол поднос с двумя исходящими паром глиняными стаканами, едва ли не украдкой ткнул к ногам Игнация грелку, завернутую в шерстяной плед, и так же тихо вышел. Все служители знали, что в подобную погоду у магистра мучительно ноют суставы, но подчеркнутого внимания к своей слабости он не любит. Один стакан Игнаций передал Каприччиоле, второй обхватил ладонями, дыша горячим пряным ароматом.
– Понятия не имею, – спокойно сказал он. – Как и весь капитул. Рыцарь Энидвейт поклялся на святых реликвиях, что местонахождение сына ему неизвестно, прошел полную проверку сам, а следом были подвергнуты проверке его жена и две малолетние дочери. Дочери, насколько помню, умерли в тюрьме от колдовской лихорадки: инициация матери зацепила и их, пробудив кровь. Даму Энидвейт, разумеется, предали милосердному очищению огнем.
– Да будет к ней милостива Благодать, – равнодушно бросил Каприччиола. – А рыцарь?
– Выгнал из замка всех слуг и домочадцев, заперся в башне и, пока посланный его арестовать паладин ломал дверь, бросился на меч.
Грея ладони о горячую глину, Игнаций думал, что воистину каждый должен быть хорош на своем месте. И не в гордыне дело, когда он, глядя на Каприччиолу, думает: как умел отец-инквирер на своем месте следователя и как непригоден он был бы на его, Игнация, месте магистра. Ибо магистр – пастырь, обязанный печься и сожалеть о каждой заблудшей овце, как бы далеко она ни ушла от сияния Благодати. В голосе же Каприччиолы, когда он говорил о сожженной женщине, – ни следа сожаления. Дела минувшие, мол, и как еще можно было с ней поступить? А с Игнация спрашивает за каждую утерянную душу самый строгий судья и дознаватель – собственная совесть. И она говорит, что даму Энидвейт можно было спасти, будь дознаватели ордена в том процессе расторопнее и внимательнее. Дети же и вовсе пострадали безвинно.
– Он должен был знать, куда подевался сын, – подумав, сделал вывод Каприччиола. – Если жена сумела обмануть призыв крови, муж тоже мог утаить что-то. И тогда ему оставалось либо бежать, либо унести тайну с собой в могилу. Значит, младший Энидвейт – все, что осталось от рода?
– Верно. И Бринар добился своего. Он представил закладную и отсудил ленные земли Энидвейтов. Кроме замка, разумеется.
Арсений неодобрительно покачал головой.
– Тюремщик-насильник, проверка, не выявившая ведьму, и паладин-неумеха… Что у них там творилось дюжину лет назад – один Свет знает! Замок, кстати, слова доброго не стоит, да и слава у него теперь – сами понимаете. Его даже не разграбили толком, и, говорят, призрак рыцаря является…
– Да воссияет Свет и рассеется Тьма благодатью Его, – проговорил Игнаций, осеняя себя стрелой в круге. – Пейте, брат Арсений. Вы проделали долгий путь, устали и замерзли. В такой вечер следует греться изнутри не меньше, чем снаружи.
– Спешил, как мог, – подтвердил Каприччиола, прихлебывая из стакана. – Доброе вино, отец мой, да пойдет оно во здравие. Уверен, младший Энидвейт, что пропал тогда, – и есть Грель Ворон. Старые монахи говорят, что и отец, и сын были как раз такой масти – чернявые и носатые, – что здесь редкость. Да и замок зовется Воронье Гнездо…