Дана Арнаутова – Ведьмин кот (страница 54)

— Но есть же какие-то вещи, неизменные где угодно! — парировал Фильц. — Иерархия существует даже в Аду и на Небесах! А герр Ясенецкий одинаково любезен с вами, наследником имперского графа, и младшим сыном деревенского мельника — это я про Йохана. Вам он варит кофе и заводит разговоры о Декарте… Как вы думаете, сложно ли умному человеку догадаться, что лицо вашего происхождения и образования должно отчаянно скучать в провинции? Вистенштадт может похвастаться многими добродетелями, однако ученость местного общества оставляет желать лучшего, вам здесь и поговорить-то не с кем.

— У меня вполне достойный круг общения. — Видо почувствовал, что краснеет — пока еще несильно и вроде бы незаметно. — Бургомистр, патер Стефан и патер Николас…

— Вы еще мадам Луизу вспомните, — посмотрел на него Фильц с оскорбительной жалостью. — С кем из них вы разговаривали о чем-то, кроме служебных дел, в ближайшие пару месяцев хотя бы? От приглашений на вечера или к обеду вы неизменно отказываетесь, при встрече едва раскланиваетесь, а уж разговариваете столь кратко, будто каждое слово чеканите из золота. Только не подумайте, будто я вас упрекаю! Но за эти дни вы общались с московитом гораздо больше, чем с любым из отцов города за те полтора года, что здесь провели!

— Потому что управление городом не входит в сферу моей компетенции, — беспомощно огрызнулся Видо. — А расследование по делу ведьмака — входит безусловно! Не могу же я при этом с ним не разговаривать!

— Само собой, — несколько утомленно согласился Фильц. — И потому даже сами вряд ли замечаете, что покровительствуете ему, словно давнему другу или ценному подчиненному. А герр капитан также совершенно искренне интересуется умениями Ясенецкого в области борьбы. Каковые умения наш гость любезно согласен предоставить в распоряжение герра капитана. Он ведь вам пообещал показать тот прием, или как оно называется? В благодарность за помощь с одеждой или просто так…

— Допустим, — буркнул фон Гейзель. — Что-то я не понимаю, куда вы клоните, господин Фильц. Ясенецкий и вправду любезный малый, но мы ему, вообще-то, жизнь спасли. Дали кров и защиту. С чего бы ему не быть благодарным?

— Да с того, что нельзя быть хорошим решительно для всех! Благодарность, вполне заслуженную и понятную, он должен испытывать к вам и герру патермейстеру, а не ко всякой, прости, Господи, швали! Вот вы только что рассказывали, что у него с Фрицем неприятность вышла! Подрались?

— Нет. — Капитан на глазах мрачнел. — Фриц на него с кулаками кинулся, как его дурные проделки перед всеми обнаружились. А ведьмак его скрутил и на землю уложил.

— И даже в морду не дал? — ехидно уточнил секретарь. — Наглому быдлу, из-за которого три дня лишнюю воду таскал? Простолюдину, распустившему руки на дворянина?! Просто ангел божий, а не человек! Или святой, которого хоть сейчас канонизируй!

— Фильц! — одернул его Видо, и секретарь поморщился, тут же добавив:

— Прошу прощения, герр патермейстер, это я не богохульства ради, а исключительно из восхищения благонравием вашего протеже. Ну в самом деле, неужели мне одному это кажется странным? Он же как будто очаровывает нас всех, только не магией, а совершенно естественными средствами. Всем улыбается, со всеми любезен, из кожи вон лезет, чтобы понравиться и завоевать доверие!

— И даже вас, господин Фильц, ни разу к черту в задницу не послал, — усмехнулся фон Гейзель, на что Фильц удивительно серьезно отозвался:

— Именно, герр капитан, именно. Правда, и в доверие еще не втерся, но лишь потому, что мне от него ничего не нужно, вот он и не может придумать, какую бы услугу мне оказать. Но при этом, господа, уж простите, что напомнил, у нас по капитулу бегает псевдоживой артефакт, который от великого добросердечия не создашь! Не видите ли вы в этом некоего противоречия, мягко говоря?

Видо честно попытался соотнести то, о чем говорил Фильц, с образом Ясенецкого. Секретарь явно намекал на лицемерие и скрытую злобу ведьмака, но… Перед глазами как живой встал московит, ласково гладящий перепуганную кошку и выпрашивающий для нее корзину. И эти его рассказы о крысах в капюшонах, о педальном коне и мышах в разной тональности… Спокойная веселость и вежливость московита совершенно не вязались с представлением о нем же, втихомолку натравливающем отрубленную и оживленную руку на… кого? На него, Видо? На фрау Марту или капитана? Да с чего?! Пожалуй, единственным кандидатом на попытку убийства был разве что сам секретарь…

— Вы поэтому постоянно отпускали в его адрес колкости? — мрачно поинтересовался Видо. — Чтобы он выдал себя чем-то, сорвался?

— И поэтому тоже, — абсолютно честно признался секретарь без всякого стеснения. — Помимо того, что он мне в принципе не нравится. Не верю я, герр патермейстер, в идеальных людей. Любого поскреби — какой-то порок да найдется. А на этого посмотришь — ну просто солнышко, сияет — аж глаза слепит. Но мы-то должны помнить, что даже на солнце, как учат святые отцы, есть пятна, и лишь Господь безгрешен и безупречен.

— Я… подумаю о том, что вы сказали, — согласился Видо. — Возможно, я действительно несколько позабыл об осторожности. Однако не считаю, что в хорошем отношении к герру Ясенецкому был не прав. Ваши подозрения остаются лишь подозрениями, пока не будут чем-то доказаны. А обвинять человека в том, что он слишком хорош, это как-то странно.

— Как скажете, — равнодушно согласился секретарь. — Но дверь спальни рекомендую на ночь закрывать поплотнее, а под подушкой держать что-нибудь острое — просто на всякий случай. А то с пережатым горлом будет весьма неудобно читать экзорцизм, если вы все-таки ошибаетесь насчет герра Ясенецкого.

Нет, ну это просто издевательство какое-то!

Стас поставил перо в чернильницу и потер испачканные пальцы друг об друга, словно пятна от этого могли мистическим образом испариться. Как этим вообще можно писать?! Не говоря уже о том, чтобы много, быстро и красиво, выберите любые два! Вот ка-а-ак?!

Он с тихой ненавистью посмотрел на перо. Оно, между прочим, было частично очищено от верхушки, полностью лишено пористой сердцевины, а кончик обожжен и очинен очень аккуратно, даже изящно. Никак не спишешь собственные неудачи на то, что Фильц подсунул неликвид! Выдал качественный инструмент, вполне возможно, что от сердца оторвал!

Но все равно перо набирало ничтожно малое количество чернил и выдавало несколько неровных букв, то чудовищно толстых, то слишком тонких, после чего чернила заканчивались и приходилось набирать их снова. Еще оно царапало бумагу, оставляло кляксы и скрипело! Отвратительно скрипело! Герру котермейстеру Стас не врал, слух у него правда был идеальный, и скрип кончика пера по бумаге казался громким, неприятно шуршащим и в целом ужасно раздражающим. Неважно, что Стас отлично понимал — раздражает его не сам скрип, а неудачи в письме, реакция на скрип — это банальный перенос эмоции с себя на якобы виноватый объект. Понимать это он понимал, а злость никуда не девалась!

Вот так вот сидит над прописями человек с высшим образованием и кучей компетенций, глубоко эрудированный, художественно и гуманитарно образованный… и ляпает кляксу за кляксой, словно Ванька Жуков, пишущий на деревню дедушке!

И особенно противно было оттого, что в той же самой тетради имелся превосходный образец!

Как бы ни язвил господин Фильц — между прочим, заслуженно! — а прописи он сделал ровно такие, как нужно. Буквы крупные, разборчивые, без лишних завитушек, одно удовольствие повторить. Было бы удовольствие с нормальной ручкой! Да пусть даже нормальным пером! Плакатным, например, или «паркером» Отто Генриховича… Главное, что не этой доисторической пакостью!

Местные, может, и млеют от восторга — перо, небось, правильное, из левого крыла, маховое и с толстым крепким стержнем… Почему Фильц интересовался, не левша ли Стас, очень быстро стало понятно! Долбаный инструмент природного происхождения имел заметный изгиб, так что держать его удобно было именно в правой руке, и таких тонкостей, как Стас подозревал, в пользовании пером еще бесчисленное множество, да взять хотя бы то, что кончик размокает от чернил, и его надо подтачивать! А перо, конечно же, от этого заканчивается, не железное оно… Нынешнее у Стаса было уже вторым, так выданный Фильцем пучок того и гляди закончится! Скорее всего, портилось оно больше от неумелого обращения, чем от реального «пробега» по бумаге, но какая разница?

Ну и какого почерка тут можно добиться? Ладно — скрип, ладно — что лист уже весь в чернильных крапинках, но почерк у Стаса и дома был неважным, творческим, как ласково шутила бабушка, а тут и вовсе словно пьяная курица писала!

Очередной взгляд на тетрадь и перо, полный ненависти к обстоятельствам и горького сожаления о своей криворукости, делу ничем не помог. Вот уже полчаса Стас пытался переписать какую-то молитву, любезно предоставленную Фильцем в качестве эталона. И только дергался все сильнее, что тоже делу отнюдь не помогало!

«В любом занятии становишься экспертом после десяти тысяч часов практики, — напомнил себе Стас банальную истину из вдохновляющих агиток. — Просто Фильц эти десять тысяч часов давно наработал, а ты — нет. Ты, Станек, всего-то второй день занимаешься, причем урывками, и чего-то от себя еще хочешь?! Ну да, вчера перед сном, сегодня — перед обедом… Только взял в руки этот пыточный инструмент и уже ждешь свершений! Глупо же, ну!»