Дана Арнаутова – Ведьмин кот (страница 21)

— Абсолютно! — заверил его Стас. — Очень снисходительные правила! На прошлой работе мне пиво за обедом не подавали и глинтвейном греться не разрешали. А здесь такая благодать!

— Шутить изволите, — хмыкнул Фильц. — Ну-ну. Ладно, свободны. Найдите рейтара Йохана по прозвищу Малой, пусть покажет вам капитул и что где лежит.

И он уткнулся в бумаги, делая вид, что забыл о существовании некоего герра Ясенецкого, но Стаса после общения с университетским главбухом таким пустяком было не пронять.

— А жалованье? — напомнил он с интересом. — За месяц вперед?

— Зачем вам деньги, молодой человек? — вздохнул Фильц, вставая из-за стола и поворачиваясь к большому шкафу. — Выходить в город вам нельзя, на что тратить будете?

— Были бы деньги, а как их потратить, я придумаю, — пообещал Стас. — Попрошу кого-нибудь… Да и не буду ведь я всю жизнь тут сидеть!

Что-то неопределенно хмыкнув, секретарь спиной изобразил неодобрение, но вернулся от шкафа со здоровенной тетрадью и холщовым мешочком. Неторопливо что-то записал на пустой странице, вернул перо в чернильницу и ткнул пальцем в разлинованный лист:

— Извольте поставить подпись.

Стас посмотрел на белое, уже изрядно потертое и как будто драное перо. Гусиное! Ладно бы перьевая ручка с изящным металлическим перышком, таким точеным, золотистым, надрезанным посередине и с капелькой-вырезом! У Отто Генриховича такая была, и Стас несколько раз пробовал ею писать. Но гусиное?!

— Боюсь, это будет жалкое зрелище, — невозмутимо сообщил он. — Я этот… инструмент никогда в руки не брал, у нас письменные приборы совершенно другие.

— Можете крестик поставить, неграмотным допускается, — устало съязвил секретарь, отсчитывая из мешочка серебряные, судя по цвету, монеты, пять покрупнее и десять помельче.

— Правда, можно? — обрадовался Стас. — Спасибо!

И быстренько, пока Фильц не сдал назад, поставил в указанной графе чернильный крестик. С кляксой, под которой этот крестик полностью скрылся. Секретаря перекосило, он с тоскливой злостью посмотрел на испачканную тетрадь, поднял взгляд на Стаса.

— Я потренируюсь, — пообещал Стас и, ладонью подвинув к себе монеты, заверил: — Вы не думайте, я способный! К следующей выплате хотя бы свое имя точно писать научусь! Только чернильницу раздобыть надо, — задумался он. — У вас, случайно, ненужной нет? А где вы перья берете? И из какого места их драть надо? Все равно какие не подойдут же, правда?

Он посмотрел на Фильца ясно-ясно и даже ресницами похлопал для убедительности. Типаж старательного дурака Стасу всегда удавался особенно хорошо. Но Фильц тоже оказался стреляным воробьем, он сузил глаза, улыбнулся с нехорошей ласковостью и сообщил:

— За чернильницей можете послать в лавку, вместе с пузырьком чернил это стоит восемьдесят крейцеров. За талер вам еще добавят ножик для чистки перьев и тетрадь. Перьев, так и быть, я вам выделю. Еще вопросы имеются?

— Имеются, — застенчиво кивнул Стас. — Талер — это много? И какие еще номиналы монет у вас в ходу?

Фильц откинулся на спинку кресла, задумчиво посмотрел на Стаса и, видимо, приняв какое-то решение, монотонно заговорил:

— Ваше жалованье, герр Ясенецкий, составляет десять талеров в месяц. Это обычная плата поденщику или, например, кучеру. Учитывая, что жилье и стол вам предоставляет капитул, условия превосходные, уж поверьте. Талер — одна из пяти монет, которые я вам выдал. Остальные десять — гульдены, в талере их два. В гульдене шестьдесят крейцеров, а каждый крейцер равняется четырем пфеннигам. Самая мелкая монета — геллер, на пфенниг их приходится два…

— У вас не десятичная система счисления?! — вырвалось у Стаса с откровенным ужасом. — Как вы это запоминаете?!

Фильц посмотрел на него с откровенным превосходством и самодовольно уронил:

— Совершенно не вижу никакой проблемы в запоминании столь элементарных вещей. Герр Ясенецкий, вы никогда не пробовали изучать арифметику? Если уделите ей должное внимание наравне с чистописанием, у вас еще есть шанс получить образование. Хотя бы расписаться сможете и в лавках рассчитываться.

— Я вам не нравлюсь, да? — участливо спросил у него Стас. — Бывает… Я от вашего мира тоже не в восторге, уж поверьте. А за советы — огромное спасибо. Вы превосходно объясняете, я с первого раза все понял. Если вас когда-нибудь из капитула попросят, сможете в школу учителем устроиться. Хотя нет, — вздохнул он, вставая, — лучше не надо!

— Почему? — догнал его уже у двери вопрос Фильца.

— Да детей жалко, — отозвался Стас. — Знаете, есть преподаватели, которые терпеть не могут глупых детей. Есть такие, кто не любит слишком умных. А вас будут раздражать все дети, что очень печально.

Он кивнул, надеясь, что это сойдет за вежливое прощание, — вот еще и этикет учить придется! — и вышел.

Ночь Видо провел беспокойно. Он крутился на чистейших простынях, жестких и гладких от крахмала, словно на крестьянской дерюге — такую им однажды постелили с генерал-мейстером на выезде. Сон никак не шел, и Видо уже подумывал встать, зажечь свечу и сделать что-нибудь полезное… письма написать, к примеру! Но все-таки задремал, чтобы вскоре проснуться от удушливого липкого кошмара. Там была голова в банке, и она что-то говорила, шепча пухлыми розовыми губами, Видо знал, что это очень важно, силился разобрать, но ничего не получалось. Тогда он, содрогаясь одновременно от омерзения и стыда за это, вытащил голову из банки прямо за мокрые скользкие волосы, нагнулся, чтобы лучше слышать, а мертвая голова подпрыгнула и вцепилась ему в горло!

Он очнулся от собственного вскрика и несколько минут лежал с бешено колотящимся сердцем, непослушными губами читая «Если ступлю в долину смертной тени…» Знакомые с детства слова постепенно успокаивали, но уснуть Видо смог только под утро, провалившись в темное забытье от усталости.

А едва рассвело, его разбудил Фридрих Иероним, тронув за плечо и тут же подсунув на подносе чашку горячего кофе. Видо выпил его, не открывая глаз, и поспешно встал, чтобы ни в коем случае не поддаться желанию поспать еще. Дел намечалось столько, что земля под ногами горела!

— Подавать завтрак, ваше сиятельство? — спросил камердинер.

Видо вздохнул — есть не хотелось отчаянно! Однако вернется он не раньше обеда, и то если повезет и обыск пройдет быстро, без сюрпризов. А голодным до вечера продержаться тяжело, придется либо брать еду с собой, чего он терпеть не мог, либо пользоваться гостеприимством старосты Флюхенберга. Туда, конечно, заехать все равно придется, но он представить не мог, как сообщит кузнецу о смерти дочери и о том, что бедняга даже не сможет предать ее тело земле, а потом сядет за стол… Нет уж, проще запихнуть в себя завтрак сейчас!

— Подавай, — согласился он. — И разбуди, как я уеду, герра Ясенецкого, ему тоже пора вставать. Боюсь, Фильц ему не спустит ни малейшей промашки… Кстати, Фридрих Иероним, присмотри за молодым человеком. На такой должности ему придется нелегко.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Камердинер подал таз и взял кувшин для умывания. Видо быстро сполоснулся, ледяная вода, только что набранная в колодце, мгновенно прогнала остатки сонливости. Растеревшись по семинарской привычке грубым холщовым полотенцем, так что кожа загорелась, он быстро оделся в чистое и чуть нахмурился, вспоминая вчерашний разговор за обедом.

Точную сумму жалованья метельщика он не помнил, но вряд ли Ясенецкий, даже получив деньги за месяц вперед, сможет купить себе пристойную одежду и белье. Между тем, его нелепые туфли на глазах разваливаются, а для самого простого ухода за собой нужно много чего. Ну, допустим, расходы на стирку примет на себя капитул, а стирать-то что? На первый раз сменой белья и одеждой великодушно поделился Курт фон Гейзель, но что дальше?

Видо снова вздохнул. Каждый раз, когда нужно было позаботиться о чужой нужде, он испытывал странную и неприятную неловкость, произраставшую из опасения, что его помощь отвергнут. И ладно бы просто отвергли, это как раз пустяк, не стоящий внимания, но ему отчаянно не хотелось при этом чувствовать себя выше другого человека. Богаче, знатнее, благополучнее. Непредставимая глупость для единственного наследника Моргенштернов, который и так по своему положению стоит выше множества людей!

Но как самому Видо было бы нестерпимо просить кого-то о милости, так же точно он боялся ненароком задеть чужие чувства в ситуации, которая никак не связана с его чином патермейстера и должностными обязанностями. Даже если речь идет о чужестранце, ведьмаке, подозрительном и нахальном типе… Да о ком угодно!

— Позовите швею и снимите с него мерки, — велел он, с отвращением проглотив кусок ветчины и тоскливо поглядывая на булочку — даже со второй порцией кофе она не вызывала аппетит. — Закажите полдюжины белья и две пары одежды на смену. Хотя… может, получится купить готовое? Если вдруг найдется что-нибудь подходящего размера, пусть подгонят по меркам и доставят как можно скорее. И обувь, разумеется. Счет мне, а герру Ясенецкому скажите… — Он замялся, и Фридрих Иероним воспользовался этой заминкой, чтобы ловко подсунуть ему булочку, прослоенную ломтем сыра. Видо обреченно откусил, глотнул кофе и закончил: — Скажите, что служители капитула должны выглядеть пристойно и одежда пошита за счет выделенных для этого средств. Кто их выделил, не вздумайте говорить, а то еще откажется! Все, не могу больше давиться…