Дана Арнаутова – Ланцет и Мейстер. Дело № 1. Ведьмин кот (страница 8)
Кружка по дуге улетела в стену – почти мимо окна! И все-таки попала в него у самого нижнего края. Стекло звонко разлетелось, и тут же в нос ударили запахи снаружи – травы и цветов, крупных животных, просто прогретого летним солнцем воздуха. Голоса будто оказались ближе, но Стас не понимал слов – он поплыл, снова проваливаясь в белое марево, словно потратил на этот бросок все силы, которых и так имелось немного.
Теряя сознание, он только успел увидеть, как распахивается дверь, на пороге вырастает человеческая фигура, и в это же мгновение кот, спрыгнув с полки, юркает куда-то между шкафами. А потом белая волна снова поднялась к небу, захлестнула его, смешавшись с облаками, и Стас уплыл вместе с ней.
Как всегда в такие моменты, мир вокруг Видо выцвел и застыл черно-серой гравюрой. Йохан у крыльца сарая тянется к дверной ручке, Курт прикрывается рукавом, сжав кулак, вторая рука уже на палаше, двое рейтаров скорчились на земле, их лиц не видно. Видо мог бы понять, кто это, взглянув на оставшихся, но драгоценные мгновения торопливо утекают. Ему достаточно знать, что с ним в бою осталось четверо – Курт и трое парней. Ведьма… Ведьма огромным черным клоком тумана плывет к живой изгороди, плотным кустам, заменяющим здесь забор. Преграда хлипкая, и стоит ведьме ее преодолеть, она скроется в лесу. А если она плывет среди остальных неподвижных фигур, значит, на самом деле – летит стремглав, так что глаза не успеют проследить.
Потому и не смотрит на нее никто, кроме Видо – истинного клирика, живого орудия Господа.
Миг – и картинка ожила.
Истошно выли двое, обожженные серым мороком, но капитан уже выхватывал палаш. Трое оставшихся на ногах рейтаров бросились в погоню – слишком медленно! Черный клок тумана пронесся мимо них, увернулся от стоявшего последним Курта, на бегу небрежно взмахнул рукой – и капитан отлетел на шаг. Упал, тут же извернулся и вскочил, но между ведьмой и лесом осталось несколько шагов. Человеческих шагов, медленных и мелких. Твари – на один вдох.
«Уйдет!» – ясно понял Видо.
И, не дав себе времени задумываться, сорвал с седла моргенштерн.
Ведьма резким прыжком взмыла в воздух. Еще чуть – перелетит кусты!
«Слишком далеко!» – промелькнула удивительно здравая для такого положения мысль, но Видо выкинул ее из головы и сделал длинный шаг, такой длинный, что он почти превратился в выпад. Истово и молча взмолился – раскаленные слова обожгли изнутри! – и с разворота взмахнул рукой, вливая в бросок всю силу, что смог зачерпнуть, и телесную, и духовную. Разжал руку, хрипнув от натуги, и светлая линия прочертила воздух, догнав черное пятно. Посеребренные шипы тяжелого шара едва коснулись спины ведьмы! И все же этого хватило.
Удар сбил ее в полете, швырнул на землю, но вместо того, чтобы замереть переломанной грудой или забиться в конвульсиях, ведьма поползла вперед, омерзительно и жутко извиваясь и всаживая в землю кривые черные когти. Подтянулась, коснулась нижних ветвей, истончилась, втягиваясь в них, словно змея…
– Руби! – надсадно заорал фон Гейзель, и рейтары опомнились.
Капитан подскочил первым, за ним – трое. Над ведьмой взлетели и опустились четыре палаша разом, брызнула кровь, и рейтары отступили в сторону от тела.
Капитан устало выдохнул, рукавом стер пот со лба и припечатал каблуком сапога когтистую лапу, бессильно скребущую землю. Кивнул своим людям, и троица дорубила ведьму окончательно, отделив голову, руки и ноги, несколько раз перебив хребет.
Пока Видо поднимал шпагу, которую неизвестно когда бросил себе под ноги, и пытался отдышаться, подошел Йохан, не успевший к расправе.
Концом клинка он подцепил отрубленную голову, перекатил ее и принялся озадаченно разглядывать.
– Гляньте, герр патермейстер? Чегой-то с нее шкура слезает, а?
– Шкура? – переспросил Видо, присмотрелся и похолодел.
Лицо тетки Марии, окровавленное, искаженное, но узнаваемое, расползалось, словно ветхая ткань, которую дернули в стороны. А из-под него проступало совершенно другое, незнакомое женское лицо – широкий, почти безгубый рот, оскаленные желтые зубы, темная от старости кожа, изрезанная морщинами и поросшая редкими белесыми волосками.
– Маска… – с трудом проговорил Видо и поднял руку, упреждая дернувшегося Курта. – Не трогать!
Неловко повернулся и, не чувствуя ног, доковылял к стонущим на земле рейтарам. Теперь он отлично видел, кто это. Здоровяк Фриц, недавнее пополнение, и Якоб Одноухий – ветеран, служивший с Куртом уже лет десять. Ох, как нехорошо им досталось… Впрочем, бывало и хуже. Серый морок способен выжечь глаза, оставив кровавую дыру до кости, но только у тех, кто не защищен благословением Всевышнего. Здесь же… Видо опустился на колено, аккуратно отвел руки мычащего Якоба, провел рукой над плотно зажмуренными веками, зашептал молитву. Еще не договорил, как Якоб начал моргать, неуверенно крутя головой.
– Не бойся, – тихо сказал Видо. – Господь не лишил тебя света своего. Поплачь, промой глаза слезами… Курт, придержите Фрица, он мне сам не дастся.
Капитан, кивнув, перехватил запястья парня, и Видо повторил молитву. Курт намочил платок водой из фляжки, протянул Якобу, и тот вытер кровь с ресниц. Теперь стало окончательно ясно, что полопались лишь мелкие жилки внутри век, сами глаза уцелели. Хотя страху рейтары натерпелись, конечно. Обоих била дрожь, у Фрица стучали зубы, Якоб беззвучно шевелил губами, и Видо одним наметанным взглядом определил «Милосердие Господне». Это он молодец, это правильно.
– Чтобы оба свечу в локоть поставили за здравие герра патермейстера, – нравоучительно сказал капитан. – Если бы вас, балбесов, приложило после малого благословения, так легко бы не отделались. А вообще без благословения остались бы слепыми как кроты. Счастье ваше, дурни, что герр патермейстер сил на защиту не жалеет.
Видо встал, укоризненно глянул на фон Гейзеля и уронил:
– Ставить за меня свечи – безусловно лишнее, капитан. Не мне приносите благодарность, а Господу. – И повернулся к Йохану. – Что там в сарае?
– Человек, герр патермейстер! – бодро отрапортовал тот. – Виду странного, сам в беспамятстве, растянут на полу, как свиная туша для разделки.
Человек?!
– Оставайтесь здесь! – резко бросил Видо и поспешил к сараю, чувствуя, как с каждым шагом идти становится все труднее, вот только ведьмин морок не имеет к этому никакого отношения.
Как и к тому, что все вернувшиеся после смерти ведьмы звуки снова стали глуше, даже зычный голос капитана Курта звучал тихо, словно издалека; и горло сжимается, не давая вдохнуть полной мерой…
Навалилось удушье, на лбу и ладонях выступил пот, зазнобило и замутило до мелкой дрожи, сердце то сжималось и замирало, то колотилось с немыслимой силой, и грудь разрывалась от необходимости немедленно делать хоть что-то и одновременно слепого, не рассуждающего ужаса.
Ведьма едва не погубила всех!
Если бы не Йохан…
Проклятая старуха попросту сожрала бы весь отряд, включая его самого, и тогда… Ведьма, сожравшая патермейстера, к тому же истинного клирика – страшно и подумать, какую мощь она смогла бы обрести! Однажды… такое случилось лишь однажды – и от Лондиниума до Лютеции прокатилась чума, страшнее которой не бывало ни раньше, ни после!
Перешагнув порог и затворив за собой дверь, Видо пошатнулся, опустился на колени и, едва разомкнув запекшиеся губы, вытолкнул первые слова благодарственной молитвы.
Теплая благодатная сила тонким ручейком заструилась в нем, омывая, отгоняя темный липкий ужас, успокаивая сердце, позволяя снова вдохнуть полной грудью… После третьей молитвы Видо поднялся на ноги и осмотрелся.
…Сарай, очевидно, служил ведьме мастерской: едва Видо смог глубоко дышать, как ощутил резкий запах трав, знакомых каждому патермейстеру – пижма, полынь и гвоздика, которыми ведьмы отгоняют насекомых и используют еще множеством способов.
Разбитое окно скалилось осколками, а разбил его… совсем не кот!
Пленник лежал на полу, как и сказал Йохан. Умело растянутый между железных костылей, которые найдутся в любом приличном хозяйстве. Высокий, плечистый, довольно крепкий. Рыжеволосый и не просто всклокоченный, а неприлично коротко остриженный, так коротко, как не стригутся даже крестьяне. Может быть, разве что новобранцы Императорской пехоты или послушники странствующего Ордена… Но им-то здесь взяться неоткуда, да и выглядят они иначе.
Этот же человек был одет весьма странно, и Видо пару минут разглядывал белую, откровенно грязную рубаху, синие штаны и полуразвалившиеся туфли впервые увиденного фасона, узкие и почти без каблука. Что-то в этой одежде чудовищно не сочеталось друг с другом, и вскоре Видо, несмотря на проснувшуюся головную боль, понял – что.
Рубашка на незнакомце была из тончайшей ткани и великолепно пошита – едва заметные на воротнике и манжетах швы делала непревзойденная мастерица-белошвейка. Видо никогда в жизни не видел таких ровных стежков, а ведь ему, графскому сыну, шили одежду лучшие портные Виенны.
Штаны были пошиты так же искусно, однако плотная, даже грубая ткань категорически не сочеталась с тонкостью работы, словно кто-то ради шутки взял крестьянскую холстину и отдал прекрасному мастеру. Ну а туфли вообще непонятно для чего предназначены! Видо, пожалуй, назвал бы их бальными, но это уж и вовсе бессмыслица какая-то! Ладно, с одеждой можно потом разобраться. Он снова вгляделся в незнакомца.