Дана Арнаутова – Грани безумия. Том 1 (страница 98)

Лучано привычно подставил губы, так же привычно ответил на поцелуй, позволил уложить себя на постель поверх тонкого покрывала. Успеют еще расстелить, а начать можно и так, пока кровь у обоих горит, и тело жжет изнутри желанием немедленной близости.

Умело и правильно выгибаясь, он принимал поцелуи и ласки, отвечал сам, прекрасно зная, как и что любит Фелипе. И в ответ получал тоже именно то, в чем так нуждался сейчас – восхищение, нежность, безусловное принятие и отчаянное желание порадовать. И все было хорошо, замечательно, горячо и сладко… И совсем-совсем неправильно! Не так! Не с тем… или не с той. Не с теми, в общем.

Задохнувшись на миг от этого простого понимания, Лучано не позволил себе даже вздрогнуть. Его ладони все так же ласкали крепкие плечи Фелипе, с которых он уже снял рубашку, а внутри нарастало странное чувство, что еще немного, и случится что-то отчаянно нехорошее. Будто он предаст кого-то. Понять бы только – кого?! Все хорошо, все по согласию! Все как раньше.

И вообще, у него же в Дорвенанте за эти полгода были любовные связи! Три дворцовые камеристки, две молодые вдовы-фрейлины из дальнего круга королевы, несколько девочек из «Страстоцвета» и даже один симпатичный гуардо, которому страстно хотелось попробовать мужскую любовь, а в бордель парень пойти боялся. И со всеми у Лучано замечательно получалось! Без осечек, с полным взаимным удовольствием, пылкими поцелуями на прощание и заверениями, что если милорду захочется новой встречи, то они всегда готовы! Даже гуардо, который распробовал забавы по-итлийски и был в полном восторге, что спать можно не только с женщинами.

А вот с Фелипе оказалось не так. Хотя уж ради него Лучано сейчас наизнанку вывернулся бы! Из чувства вины, из благодарности за все годы дружбы и нежности, и из любви. Того ее подобия, на которое Лучано только и был способен раньше. Пока не встретил Аластора с Айлин, он ведь искренне считал, что ничего другого не может быть между двумя разумными и приятными друг другу людьми, которым просто хорошо вместе. Ну а какая еще любовь может быть у Шипа, м?

Он прикрыл глаза, отчаянно убеждая себя, что сейчас эта внезапная дурь пройдет. С другими же и намека на нее не случалось! «Потому, – понял он с внезапной тоскливой ясностью, – что на них мне было плевать. Просто красивые лица и упругие тела, просто удовольствие, чтобы утолить потребности организма – ничего больше. Это не измена, если та, кого укладываешь в постель, безразлична тебе настолько, что окажись вдруг вместо нее в твоих объятиях другая, ты и ухом не поведешь, лишь бы замена была не хуже. Ну, в самом деле, мне бы в голову не пришло думать, что с той грудастой блондиночкой я изменяю синьорине! Или с тем гуардо – Альсу. Противно и смешно. А вот Фелипе… Он-то мне как раз не безразличен. И если кто-то заслужил, чтобы с ним я был целиком, и телом, и душой, то как раз он».

А дурь не проходила. Напротив, изнутри накатывала горькая тоска, и все сильнее мучило чувство, что все не то! Запах не тот, хотя пахнет от Фелипе приятно – чистым и здоровым мужским телом. Вкус не тот, хотя с чего бы? Амарилья на чужих губах Лучано всегда нравилась! Не то ощущение кожи под пальцами, не те руки его обнимают, не то тело рядом, даже горячее быстрое дыхание – неправильное! И что с этим делать, совершенно непонятно!

Не скажешь ведь любовнику, который уже стаскивает с тебя штаны, что вдруг передумал. Нет, просто любовнику можно сказать, но Фелипе – дело совсем другое. Нельзя делать ему больно. Даже если прямо сейчас отдал бы что угодно, лишь бы оказаться подальше от человека, лежащего рядом. Да хоть в ночной лес к демонам! Только бы избавиться от этой смеси вины перед другом, отвращения к самому себе, стыда перед теми, кто никогда ничего не узнает, но…

Лучано еще сильнее зажмурился и уткнулся лицом между плечом и шеей Фелипе, нашел губами такую знакомую ямку, что будь он скульптором, вылепил бы ее, не открывая глаз. Немного повернулся, чтобы удобнее было его раздевать, глубже вздохнул, поклявшись себе, что никакой разницы Пиппо не заметит и пусть получит хотя бы удовольствие, раз уж большего Лучано ему дать не может… И замер. Потому что руки, умело гладившие его тело, тоже замерли. А потом Фелипе обнял его уже как-то иначе, прижал к себе, уткнувшись лицом в макушку, и спокойно, даже слишком спокойно поинтересовался:

– Фортунато, ты меня совсем за осла держишь? Не знаю, с кем ты сейчас, но точно не со мной.

– Что? – выдохнул Лучано. – Пиппо, ты чего?!

– Идиотто, – хмыкнул Фелипе, обнимая его за плечи. – Слушай, я ведь не слепой. И мозги мне отшибло не совсем. Ну что ты мне тут старание изображаешь, а? У тебя на лице написано, что ты сейчас лучше с грандмастером Тино переспал бы, чем со мной.

– Пиппо!

– Ладно, насчет Тино, это я перегнул, пожалуй, – признал Фелипе, чуть отодвигаясь от него и вглядываясь в это самое лицо. – Но и со мной ведь точно не хочешь. Что случилось, Фортунато?

– Ничего, – тихо сказал Лучано, изо всех сил не отводя взгляда, потому что это сейчас было бы хуже, чем предательство, чем все, что он уже натворил до этого и собирался натворить сегодня. – То есть случилось, но ты ни при чем. Клянусь, Фелипе, ты самый лучший! Это я, понимаешь? Я – никчемный идиотто, который сделал такое…

– Ну и что ты сделал? – невозмутимо поинтересовался Фелипе, поглаживая его по плечу ровным спокойным движением горячей ладони.

– Влюбился, – едва слыша сам себя, выдохнул Лучано. – Глупо, невозможно влюбился. Нельзя было! Только не в нее! И не в него… Не в них, в общем. Они никогда! Ни за что! А я не могу. Не могу перестать! Не думать о них не могу. Не мечтать – тоже не могу! И сделать не могу ничего, совсем ничего, Пиппо. Он не любит мужчин, она – любит другого. А я им просто друг, и это так много, ты не представляешь! Я такого не заслуживаю! Но мне все равно мало, и я не могу, не могу… Пиппо… Прости!

Он захлебывался словами и своей горячечной больной искренностью. Не плакал, но слезы текли сами, и облегчения это не приносило, однако не будь этих слез, и сердце, может, разорвалось бы пополам, потому что Лучано не знал, как такое можно чувствовать и оставаться живым, здоровым, обычным… Так больно ему было лишь однажды, когда он стоял, прижавшись к дереву, потому что ноги подкашивались, а два чистых негромких голоса выводили проклятый «Шиповник». Тогда Лучано был уверен, что рыжая девчонка с телом «Весны» и сердцем, полным любви, не переживет следующий день, а им с Альсом придется жить с этим остаток жизни, кому уж сколько отведено. И боль от этого казалась непереносимой. Он думал, что никогда не испытает ничего подобного.

Оказалось, еще как может испытать. Но, конечно, не потому, что его поманили, как ребенка, двумя лучшими в мире игрушками, но не дали ни одной, объяснив, что это не для таких, как он.

– Я люблю их, Пиппо, – снова горестно выдохнул он. – И знаю, что мне никогда ничего… Но дело-то не в этом! Я просто до смерти боюсь их потерять! До смерти… – Он болезненно усмехнулся, жалко растягивая губы. – Я их не заслуживаю! Только не я. Сколько жизней у меня на счету? Я же и сам не знаю, понимаешь? Я… просто не помню! Не считал никогда… И разве могу я заслужить их? Чтобы всегда рядом, чтобы на всю жизнь?! А если она умрет родами? А если его сбросит лошадь или убьет какой-то… вроде меня?! Он же король, у него столько врагов! А она благородная синьора, красавица, королева ее ненавидит. А я ничего не могу сделать, потому что если кого-то хотят убить, его убивают, мне ли не знать! Я ничего не смогу сделать, если боги захотят их забрать, разве что кинуться следом в Сады, но какие мне Сады, а? Никогда я не жалел о том, что стал Шипом, а сейчас как подумаю, что мне с ними больше не встретиться… Они же такие… такие… Им в Садах точно лучшее место, а мне к Барготу… И никогда, никогда… А эта жизнь такая короткая, и если что-то случится…

Теперь он уже рыдал в объятиях Фелипе, захлебываясь и слезами тоже. Глупо, позорно выплакивая свои страхи, которые даже сам себе боялся назвать и встретить лицом к лицу. Что однажды окажется ненужным, несмотря на всю свою преданность. Или, что еще хуже и гораздо страшнее, бесполезным. Вокруг сотни опасностей! Тысячи! О которых эти двое даже не подозревают, наивные как дети. Потому что люди – жадные, жестокие, завистливые твари, для которых чужая жизнь дешевле… да чего угодно. Доли в наследстве, оскорбленного самолюбия, ревности или мести… Если бы Лучано мог, он бы рассыпался на сотню невидимых Шипов, чтобы уберечь этих двоих, чтобы не подпустить к ним никакую беду хотя бы в этой жизни, пока он еще может быть рядом. И плевать, что никогда ему не оказаться с ними в постели, как вот сейчас с Фелипе. Потому что любовь – она не об этом! Совсем не об этом…

– Осел ты, Фортунато, – вздохнул Фелипе, обнимая его и гладя уже совсем иначе, почти как мастер Ларци. – Вот уж точно верблюд мауритский, скотина упрямая. Что ж ты с собой делаешь, а? Ну с чего ты взял, что боги их заберут лично у тебя? Знаешь, не такая ты важная птица, чтобы аж целого короля и благородную синьору отправили в Претемные Сады. И зачем? Чтобы наказать одного несчастного Шипа? Идиотто! Возомнил о себе, понимаешь ли.