Дамир Янсуфин – Пламя над Джорджией: Эмили Картер, бунтарка без маски (страница 7)
Палач — тот самый крупный надзиратель — смочил кнут в ведре с солёной водой. Эйбнер сделал шаг вперёд, достал лист бумаги и начал зачитывать «приговор» — длинный, напыщенный текст о неподчинении и оскорблении власти.
Эмили не слушала. Она смотрела.
Смотрела, как напряглась спина Илайджи, как его пальцы сжались в кулаки, как он впился взглядом в землю, готовясь к удару.
Смотрела на испуганные глаза Сары в толпе, на её побелевшие губы, на дрожащие руки.
Смотрела на холодное, торжествующее лицо Эйбнера, который, закончив читать, отступил на шаг и кивнул палачу.
Два надзирателя стояли сзади. Отец — сбоку.
Целая система, готовая сломать её, как она ломала того, кто был привязан к столбу.
И Эмили поняла — она бессильна.
— Начинайте, — приказал отец.
Глава 16. Жертвоприношение
Эмили не могла молчать.
Прежде чем Эйбнер успел открыть рот и выкрикнуть первое слово приговора, она дёрнулась вперёд и схватила отца за рукав. Её голос сорвался на шёпот — хриплый, отчаянный, полный мольбы, какой она никогда прежде не произносила.
— Отец, прошу тебя... — выдохнула она, сжимая ткань его пиджака так, что побелели костяшки пальцев. — Не делай этого. Это моя вина. Накажи меня. Запри меня, отправь в монастырь, куда угодно! Но не его... Это неправильно. Пожалуйста!
Она смотрела на него, вкладывая в свой взгляд всю боль, весь ужас, всю надежду, которая ещё теплилась в её груди. Она искала в его глазах хоть крупицу того человека, который когда-то читал ей сказки на ночь, который утешал её после детских кошмаров, который называл её «моя маленькая принцесса».
Но его лицо было высечено из камня.
Он медленно, твёрдо, неспешно освободил свой рукав из её пальцев. Один за другим. Без грубости. Без жалости. Просто — отстранился. Его глаза были холодны, как зимнее небо.
— Ты просила показать тебе правду, — сказал он, и в его голосе не было ни гнева, ни торжества. Только ледяная, неумолимая констатация факта. — Сейчас ты её увидишь. Молчи и смотри.
Он кивнул Эйбнеру.
Тот выкрикнул обвинение — громко, на весь двор, чтобы слышали все рабы, чтобы каждое слово врезалось в их память как напоминание об их месте. «Неповиновение и развращение сознания белой барышни».
Палач занёс кнут.
Эмили замерла.
Первый удар. Резкий, влажный, отвратительный звук рассекаемой плоти. Тело Илайджи вздрогнуло, будто от удара током, но он не издал ни звука — только судорожно сжал кулаки.
Слёзы медленно, горячо потекли по лицу Эмили. Они были не солёными — они были обжигающими, как расплавленный свинец. Она не издала ни звука. Её мольба была отвергнута. Теперь она могла только смотреть.
И она смотрела. Не отрываясь.
Она видела, как плоть наливалась багровыми полосами, как кровь смешивалась с солёной водой из ведра, как Илайджа впивался зубами в губы, чтобы не закричать, и как по его вискам струился пот, смешанный с каплями летящей крови.
Она смотрела на отца.
Он наблюдал за этим с тем же выражением, с каким смотрел на счётные книги — с холодной, деловой концентрацией, без тени сочувствия или отвращения. Для него это было не наказание человека. Это была «процедура». Акт управления.
Она смотрела на рабов.
И в их опущенных глазах она видела не покорность — а леденящую душу ненависть. Ненависть к Эйбнеру. К отцу. И к ней — белой барышне, которая стояла на возвышении и для чьего «урока» всё это происходило.
Последний удар.
Кнут упал в последний раз. Тело Илайджи обмякло, его голова поникла. Палач отступил. Илайджу отвязали — он почти не держался на ногах, его вели двое других рабов, поддерживая под руки, и он оставлял за собой кровавый след на утоптанной земле.
Толпу рабов молча распустили. Они расходились, не поднимая глаз, но воздух был пропитан их яростью, их страхом, их унижением.
Отец повернулся к Эмили.
В его взгляде читался немой вопрос: «Урок усвоен?»
Но урок, который она усвоила, был совсем другим.
Она поняла, что разговаривать с этой системой бесполезно. Её нельзя умолить. Её нельзя переубедить. Её можно только сломать.
Он повёл её обратно в дом, в её комнату. Дверь за ней закрылась — и снова щёлкнул замок.
Эмили осталась одна.
Она стояла посреди комнаты, глядя в стену. Слёзы высохли. Грусть ушла. Мольбы умерли на той площади, рядом с каплями крови на утоптанной земле.
Внутри неё поднималась чёрная, всепоглощающая ярость.
Холодная. Тихая. Неумолимая.
Она опустилась на колени у кровати, достала из-под половицы дневник и написала одно слово:
Затем закрыла дневник, задула свечу и легла в темноте, глядя в потолок.
Сегодня она была бессильна. Но завтра — когда-нибудь — она найдёт способ сломать эту систему.
Она поклялась в этом на крови Илайджи.
Глава 17. Новые оковы
Эмили снова вели в кабинет отца.
На этот раз атмосфера была иной. Не буря гнева, не крики, не слёзы — всё это осталось позади. Теперь здесь царило ледяное, безразличное спокойствие людей, которые уже приняли решение и не собирались ни обсуждать, ни объяснять.
Отец сидел за столом, его поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась твёрдость стали. Полковник Хоторн стоял у камина, курил сигару и наблюдал. Они смотрели на Эмили не как на провинившуюся дочь — они смотрели на неё как на проблему, которую теперь предстояло решить системно.
— Твоё неподобающее поведение, дочь моя, — произнёс отец, и его голос был ровным, почти безжизненным, — и моя вина тоже. Я был слеп. Полагался на твою природную рассудительность и слишком баловал тебя. Позволял читать что попало, потакал твоим странным увлечениям. — Он сделал паузу. — С этим покончено.
Полковник Хоторн выпустил струйку дыма. Его голос, глубокий и спокойный, подхватил мысль брата:
— Мягкость — роскошь, которую наша новая нация больше не может себе позволить. Особенно в своих женщинах. — Он посмотрел на Эмили поверх своей сигары. — Идейная чистота так же важна, как и чистота крови.
Отец кивнул, соглашаясь, и продолжил:
— Чтобы исправить это упущение, для тебя выписан специальный наставник. — Он выдержал паузу, давая словам вес. — Миссис Патисон, Елена Патисон. Одна из самых уважаемых матрон Чарльстона. Она посвятила свою жизнь воспитанию молодых леди Юга в духе верности нашим заветам и идеалам.
Сердце Эмили ухнуло куда-то вниз, в самую глубокую пропасть. Она поняла — это не учитель. Это тюремщик. Тюремщик для её разума.
Полковник усмехнулся, заметив её побледневшее лицо.
— Миссис Патисон обладает... уникальным талантом, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Она умеет находить и вычищать из юных умов всякую скверну и ложные идеи. Она приведёт твои мысли в порядок.
— Отказ не принимается, — добавил отец, подводя черту. — Ты будешь заниматься с ней с завтрашнего дня и до тех пор, пока она не сочтёт твоё воспитание завершённым. Все твои книги — конфискованы. Свободное время — отменено. Твои прогулки будут происходить только в её сопровождении.
Эмили молчала. Она стояла с опущенной головой, скрывая от них глаза. Скрывая огонь, который вспыхнул в них в ответ на этот приговор.
Они запрещали ей думать. Они будут диктовать ей, о чём думать. Её внутренний мир — единственное убежище, которое у неё оставалось, — теперь станет полем битвы с этой женщиной. С миссис Патисон.
Эмили подняла голову. Её лицо было спокойным, почти покорным. Она кивнула, принимая приговор.
— Я поняла, отец, — тихо сказала она.
В её голосе не было ни вызова, ни отчаяния. Была только маска. Идеальная, отточенная маска покорной дочери.
Но внутри неё, глубоко, в самом потаённом уголке души, уже разгорался новый огонь. Её бунт закончился. Начиналась партизанская война. И её оружием снова станет тишина.
И маска.