Дамир Янсуфин – Пламя над Джорджией: Эмили Картер, бунтарка без маски (страница 6)

Слово повисло в воздухе. Резкое, как пощёчина.

Отец замер. Гнев в его глазах угас, сменившись ледяным, страшным спокойствием. Он смотрел на Эмили не как на дочь, а как на чужака. Как на политического оппонента. Как на предателя.

— Значит, так, — произнёс он тихим, почти безжизненным голосом. — Гнусно. Мой дом. Моя работа. Моя жизнь. Ты называешь гнусной.

Он медленно обошёл стол и подошёл к окну. Его взгляд был устремлён на поля, на рабов, копошившихся вдалеке, на всю эту империю, которую он выстроил и которая, как он только что понял, была для его собственной дочери омерзительна.

— Хорошо, мисс Просвещённая, — сказал он, не оборачиваясь. — Раз ты так жалеешь этого раба, тебе не место под одной крышей с таким «гнусным» рабовладельцем, как я. И раз ты так яро защищаешь его честь… мы проверим её.

Он повернулся. В его глазах было решение, от которого у Эмили застыла кровь в жилах.

— Эйбнер был прав, — продолжил отец. — Тебе нужен урок. Урок, который отобьёт у тебя всю эту дурную кровь раз и навсегда. Завтра на рассвете этого Илайджу выпорют. Публично. Перед всеми рабами. И ты будешь стоять рядом со мной и смотреть. Пока не поймёшь, что такое настоящая, а не выдуманная тобой жестокость. И где твоё место.

Он указал на дверь.

— А сейчас — в свою комнату, — приказал он. — Ты не выйдешь из неё без моего разрешения. Никто из прислуги не смеет с тобой разговаривать. Ты будешь сидеть там и ждать утра. В размышлениях.

Эмили не ответила. Она вышла из кабинета, не проронив ни слова, и прошла в свою комнату, где за ней захлопнулась дверь — и её заперли снаружи.

Она опустилась на кровать, глядя в потолок.

Леденящий ужас охватил её. Её бунт привёл не к освобождению. Он привёл к ужасающей, конкретной жестокости по отношению к тому, кого она хотела защитить.

Её слова обернулись плетью для Илайджи.

Завтрашний рассвет принесёт не свободу. Он принесёт кровавую расправу. И она будет вынуждена на неё смотреть.

Эмили закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Прости меня, Илайджа.

Глава 14. Виновная в вашем бунте

Эмили стояла за закрытой дверью своей спальни, прижавшись к холодной стене. Она не могла уснуть. Не могла успокоиться. Мысли метались в голове, как загнанные звери.

Снизу, через несколько лестничных пролётов, доносились приглушённые голоса. Сначала она не могла разобрать слов — лишь гул, сердитый и взволнованный. Затем тяжёлые шаги, стук, и снова голоса — уже ближе, уже чётче.

Она узнала отца. Его голос был хриплым, сорванным от недавнего крика, но всё ещё кипел гневом.

— Ну что, Кларисса? — зло бросил он. — Довольна? Доволен твой брат-пьяница, надаривший Эмили своих мятежных книг?

Голос матери, медленный и слегка затуманенный — видимо, херес или сигара сделали своё дело, — прозвучал устало и безразлично.

— Не приводи Джеффри в этот разговор, Роберт. Он, по крайней мере, видел мир шире кукурузного поля.

— Мир? — фыркнул отец. — Он видел дно бутылки! И он успел наполнить голову нашей дочери той же отравой, что сгубила его! Ты знала! Ты видела, чем она увлекается, и ничего не сделала!

Мать горько усмехнулась.

— И что я должна была сделать? Запереть её в чулане? Как ты собираешься сделать сейчас? — В её голосе прозвучала насмешка. — Ты думаешь, это поможет? Она не от глупости бунтует, Роберт. Она от отчаяния. В этом доме все отчаянно ищут, чем дышать. Я нашла. Она ищет свой способ.

— Не смей сравнивать своё... своё пьянство и её истерики! — взорвался отец. — Ты — моя жена! Ты должна была быть оплотом порядка и добродетели! А вместо этого ты проводишь дни в своём будуаре в дымной завесе!

Голос матери вдруг стал острым, как битое стекло.

— Добродетель? Ты хочешь поговорить о добродетели, Роберт? О добродетели владеть людьми? О добродетели смотреть, как твой надсмотрщик, этот грубый скот, ломает их? — Она замолчала на секунду. — Я закрываю глаза не с помощью книг. У меня есть нечто более действенное. И это единственная причина, почему я ещё могу смотреть на тебя и на эту твою "добродетель" без рвоты.

Воцарилась оглушительная тишина.

Эмили замерла, прижавшись ухом к двери. Она никогда не слышала, чтобы мать так говорила с отцом. Никогда.

Отец ответил тихо, с опасной мягкостью в голосе:

— Вон из моего кабинета. И если твоя испорченность коснётся Уильяма... если я хоть раз увижу его с сигарой или рюмкой...

Мать, уже с привычной усталой небрежностью, бросила:

— Не беспокойся. Уильям — твоё идеальное творение. Он будет так же бить своих рабов и так же ненавидеть своих жён. Тебе нечего бояться.

Раздался звук открывающейся и закрывающейся двери. Затем — глухой стук тяжёлого графина о столешницу.

Эмили отступила от двери, прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Мать не защищала её. Она не разделяла её идеалов. Но её циничное признание — «в этом доме все ищут, чем дышать» — было жестоким оправданием. Она понимала бунт дочери, даже если не поддерживала его причину.

Она видела в Эмили родственную душу — ещё одного беглеца из золотой клетки Картеров.

Отец теперь видел корень проблемы не только в дочери, но и в «разложении», которое мать принесла в дом. Его гнев был направлен на них обеих.

Это не укрепляло их альянс с матерью, но создавало странную, молчаливую связь. Они обе были проблемами, которые ему приходилось решать.

А на рассвете — экзекуция.

Эмили посмотрела в окно. Ночь была ещё глубока, но где-то на горизонте уже начинала брезжить серая полоса.

У неё оставалось всего несколько часов. Часов, чтобы придумать, как остановить эту расправу.

Осознание, что мать, возможно, её единственный призрачный союзник в этом доме, пришло к ней вместе с холодом ночи.

Но поможет ли это? И чем?

Эмили опустилась на колени у кровати и закрыла лицо руками.

«Что мне делать?» — прошептала она в темноту.

И тишина не ответила.

Глава 15. Рассвет возмездия

Холодный, серый свет зари едва просачивался сквозь тяжёлые шторы, когда дверь комнаты Эмили отперлась снаружи.

Вошли не служанки с утренним чаем. Вошли отец и двое надзирателей — Эйбнер и другой, крупный мужчина с бесстрастным, каменным лицом. Оба были в чёрном, оба смотрели на неё с холодной отстранённостью палачей.

— Одевайся, — сказал отец.

Его голос был лишён всяких эмоций. Это был не просьба. Это был приказ.

Эмили молча поднялась с кровати. Её руки дрожали, но она не проронила ни звука. Под их бдительными, тяжёлыми взглядами она натянула платье, застегнула пуговицы, поправила воротник. Эйбнер наблюдал за ней с мрачным удовлетворением — его маленькие глазки блестели в полумраке, и на губах играла едва заметная, злорадная усмешка.

Отец коротко кивнул надзирателям. Они встали по бокам от Эмили — не касаясь, не прикасаясь, но их присутствие было сплошной угрозой, застывшей в воздухе.

— Если мисс Картер попытается вмешаться, — произнёс отец, обращаясь к ним, но глядя прямо на дочь, — крикнуть, упасть в обморок или как-либо иначе нарушить процедуру... вы немедленно её остановите. — Он сделал паузу. — Понятно?

— Так точно, сэр, — отозвался Эйбнер, и в его голосе прозвучало неприкрытое удовольствие.

Их повели через спящий дом. Вниз по широкой лестнице, мимо портретов предков, смотревших на неё с немым укором, мимо застывшей прислуги, не смевшей поднять глаза. Затем — через парадную дверь, наружу.

Влажный утренний воздух обжёг лёгкие. Было прохладно, но Эмили не чувствовала холода. Внутри неё всё онемело, будто кто-то выключил все чувства, оставив только зрение — острое, неестественно чёткое.

Во дворе, у позорного столба, уже собрались все рабы поместья. Мужчины, женщины, дети — сотни глаз, устремлённых в землю, сотни тел, застывших в масках покорности и ужаса.

В центре, привязанный к столбу, стоял Илайджа. Его спина была обнажена. Кожа на ней была бледной, с уже зажившими шрамами прошлых наказаний — и свежими полосами от последней порки.

Отец взял Эмили за локоть и повёл к небольшому возвышению, специально сооружённому для этой церемонии. Отсюда открывался «идеальный» вид на всё происходящее — ни одна деталь не должна была ускользнуть от её взгляда.

Он остановился рядом с ней, его взгляд был устремлён вперёд, на столб, на Илайджу, на толпу.

— Смотри, — тихо сказал он, обращаясь только к ней. — И запомни. Это цена твоего непослушания. Это цена их непокорности. Это — порядок.