Дамир Янсуфин – Пламя над Джорджией: Часть 1. Эмили Картер, бунтарка без маски (страница 5)

Полковник поднялся. Его тень легла на Эмили, и в этот момент она почувствовала себя маленькой и уязвимой.

— Запомни, племянница, — сказал он. — Доброта к нашим слугам — это не сантименты. Это дисциплина. Как уход за оружием. Слишком много масла — и оно заклинит в решающий момент. Слишком мало — заржавеет. Твой отец прав. Твоё место — не на полях. Твоё место — здесь, в доме. Учись управлять, а не... сочувствовать.

Он положил руку на плечо отца.

— Я думаю, девочка всё поняла, Роберт, — закончил он. — Не будем её больше мучить.

Эмили поднялась. Она вышла из кабинета, не проронив ни слова, не обернувшись.

Но только за дверью она позволила себе дрожать. Дрожать от страха, от гнева, от унижения, от стыда.

Она отбила атаку. Избежала наказания. Но ценой того, что её сочли капризной и глупой девицей.

— Я всего лишь дочь, — прошептала она, прислонившись к стене. — Глупая, нервная, незрелая девчонка.

Они поставили её на место. Теперь за ней будут следить ещё пристальнее. Её клетка стала ещё теснее.

Эмили закрыла глаза. Следующий шаг должен быть абсолютно безупречным.

Глава 12. Последняя черта

Хлопковое поле было раскалено добела. Жара стояла невыносимая, воздух дрожал над землёй, и пыль, поднимаемая ветром, оседала на лице, на одежде, на губах, оставляя горький привкус.

Эмили оглядела горизонт. Знакомой тощей кобылы Эйбнера нигде не было видно. Сердце колотилось где-то в горле, но она решилась.

Она быстро, почти бегом, направилась к Илайдже. Он работал в дальнем ряду, срывая коробочки хлопца с механической, отчаянной быстротой. Его лицо ничего не выражало.

— Илайджа, — прошептала Эмили, подходя почти вплотную. — Я знаю про шкатулку. Про пожар. Я хочу помочь.

Он даже не поднял глаз. Его голос, тихий и глухой, прозвучал как приговор:

— Уходите, мисс. Здесь вам не место.

— Но я могу! — настаивала она. — Я могу передать весть, еду, лекарства...

Илайджа поднял голову. Его взгляд, быстрый и отчаянный, на секунду встретился с её.

— Вы уже «помогли» мне, — прошипел он сквозь зубы. — Дважды. Больше не надо. Ваша «помощь» убивает.

И в этот момент сзади раздался голос. Хриплый, с придыханием, полный торжества и злорадства.

— Ну вот, — сказал Эйбнер, выходя из-за кустов, где он прятался всё это время. — Оправдались мои худшие подозрения.

Эмили обернулась.

Он стоял в паре шагов. Его кнут свисал из правой руки, и он поигрывал им, как кошка — пойманной мышью. Он не был далеко. Он всё это время был здесь. Следил. Ждал.

Ловушка захлопнулась.

Он подошёл к Илайдже, встал вплотную, почти касаясь его своим грузным телом.

— Опять твои грязные уши шепчутся с белой барышней, черномазый? — прорычал он. — Не усвоил урок?

Он занёс кнут.

Илайджа замер, глядя в землю, его тело напряглось в ожидании удара.

И тут Эмили взорвалась.

Вся боль, весь страх, всё отчаяние, накопленное за эти годы, выплеснулись наружу. Она шагнула вперёд, вставая между Эйбнером и Илайджей, заслоняя его собой.

— ОТСТАНЬТЕ ОТ НЕГО! — закричала она.

Её голос, звонкий и полный ярости, прорезал воздух, как удар хлыста.

Поле замерло. Рабы, работавшие неподалёку, замерли на месте, не смея поднять глаз, но каждый из них слышал. Каждый чувствовал.

— Вы грубый, тупой, жестокий зверь! — продолжала Эмили, не сдерживаясь. — Вы не понимаете ничего, кроме силы и кнута! Этот человек работает, а вы только и умеете, что придираться и наказывать! Может, именно из-за таких, как вы, всё и разваливается? Потому что вы управляете силой зверей, а не умом!

Она стояла, вся дрожа, с горящими щеками и высоко поднятой головой. Она ничего не боялась. Или боялась, но переступила через этот страх.

Эйбнер медленно опустил кнут.

На его лице не было гнева. Не было удивления. Было холодное, леденящее удовлетворение. Он добился того, чего хотел. Он спровоцировал её, и она попалась.

— Как скажете, мисс Картер, — сказал он вежливо, почти подобострастно, но в его голосе сквозила ядовитая усмешка. — Прошу прощения, что оскорбил ваши нежные чувства. Я, конечно, удалюсь.

Он отступил на шаг. Его глаза говорили: «Я тебя уничтожу».

— И доложу вашему отцу, — добавил он, разворачиваясь, — что его дочь публично защищает раба от белого надсмотрщика.

Он ушёл. Не к конюшне, а прямо к большому дому, тяжёлой, уверенной походкой победителя.

Илайджа смотрел на Эмили. В его глазах не было благодарности. Не было гнева. Был ужас. И нечто похожее на жалость.

— Вы только что подписали себе и мне смертный приговор, — тихо сказал он. — Или хуже.

Он отвернулся и ушёл вглубь поля, растворяясь среди других согнутых спин.

Эмили осталась одна. Посреди поля. Под палящим солнцем.

Эйфория от смелого поступка ушла. Вместо неё пришёл ледяной, всепоглощающий ужас.

Она всё поняла. Она только что публично, на глазах у десятков свидетелей, поставила под сомнение саму основу власти белого человека над чёрным. Она оскорбила не просто Эйбнера. Она оскорбила всю систему.

Последствия будут немедленными и суровыми. Бегство невозможно. Впереди — гнев отца. И, что гораздо страшнее, холодная, безжалостная "справедливость" её дяди-полковника.

Эмили закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и потом.

Она не знала, что будет дальше. Она знала только одно — назад дороги нет.

Глава 13. Буря в кабинете

Дверь кабинета отца закрылась за Эмили с глухим, окончательным стуком. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пропитанным запахом гнева и разочарования.

Отец не сел за стол. Он стоял перед ней, его лицо было багровым, жилы на шее налились кровью, и казалось, что ещё секунда — и он разорвётся от переполнявшей его ярости.

— Объяснись! — рявкнул он, и его голос, низкий и дрожащий, прозвучал как удар грома. — Сейчас же! Что, чёрт возьми, это было? Публичная истерика в защиту раба? Оскорбление моего надсмотрщика, белого человека, перед всей челядью? Ты понимаешь, что ты натворила? Ты унизила нашу семью! Ты выставила нас посмешищем!

Эмили стояла перед ним, сжав кулаки до белых костяшек. Страх, который гнал её домой, куда-то испарился. Вместо него пришло странное, почти пьянящее чувство свободы. Свободы от лжи. От масок. От всего, что душило её годами.

— Посмешищем? — переспросила она, и её голос звенел, но не дрожал. — Нет, отец. Нашу семью унижают не слова, а поступки. Унижает то, что мы позволяем таким тварям, как Эйбнер, избивать людей. Унижает сама эта система, построенная на жестокости и несправедливости!

Лицо отца исказилось. Он смотрел на неё так, будто видел перед собой не дочь, а чужого, опасного незнакомца.

— Система? — прорычал он. — Какая система? Это наш образ жизни! Это порядок, данный Богом! Это то, что кормит и одевает тебя с самого рождения! Ты пользуешься благами этого строя, а теперь плюёшь на него, как избалованная девчонка!

Эмили шагнула вперёд. Её глаза горели.

— Богом? — воскликнула она. — Какой Бог может одобрять это? Я вижу, как ломают людей! Я вижу страх в их глазах! Это не порядок, отец, это ад! И мы все в нём живём. Просто вы — вы и такие, как Уильям — отказываетесь это видеть. Вы закрываете глаза и называете это «божьим промыслом»!

Отец взорвался. Он с силой ударил кулаком по столу, и тяжелая дубовая столешница содрогнулась.

— ЗАТКНИСЬ! — закричал он. — Молчи, пока я тебя не выпорол, как последнюю рабыню! Ты ничего не понимаешь в жизни! Твои книжки и дурацкие идеи вскружили тебе голову! Это романтический бред, не более!

Эмили не замолчала. Слёзы гнева и обиды наворачивались на глаза, но она не позволила им пролиться.

— Это не бред! — почти крикнула она. — Это правда, которую я вижу каждый день! И да, может, я избалованная — избалованная тишиной, которую вы все храните, чтобы не слышать их стонов! Я не хочу больше быть частью этого! Это неправильно! Это ГНУСНО!