Дамир Янсуфин – Пламя над Джорджией: Часть 1. Эмили Картер, бунтарка без маски (страница 4)
Но для Эмили это был ясный сигнал. Илайджа — не просто молчаливый садовник. У него есть прошлое. Связи. Тайна. Возможно, его мать была частью сопротивления. Возможно, он сам — звено в той самой цепи, которую она так долго искала.
«Сквозь землю провалилась…»
Эмили подошла к окну. Ночь смотрела на неё тысячей звёзд, холодных и равнодушных. Она сжимала край шторы и думала.
Она получила ценную информацию. Но цена вопроса — благополучие Сары. И её собственная безопасность.
Теперь она была связана молчаливым знанием. Её следующий шаг должен быть безупречно осторожным. Одна ошибка — и они все рухнут в пропасть.
Но отступать было нельзя. Эмили подошла к половице, достала дневник и написала одно слово:
Затем задула свечу.
Глава 10. Встреча на хлопковом поле
Дальние поля поместья «Белый Тополь» простирались до самого горизонта. Бесконечные ряды низких хлопковых кустов, присыпанных белыми пушистыми коробочками, уходили вдаль, сливаясь с линией неба. Воздух был зыбок от жары, тяжел и пылен. Солнце стояло в зените, и даже ветер, казалось, боялся нарушить эту душную, гнетущую тишину.
Вдали, на поле, согнувшись в три погибели, двигались тёмные фигуры. Работали молча, без песен, без разговоров. Только сухие щелчки ломающихся стеблей да шорох одежды нарушали тишину.
Над ними, верхом на костлявой кобыле, сидел Эйбнер. Его кнут был приторочен к седлу, а сам он, раскачиваясь в такт движениям лошади, с ленивой настороженностью оглядывал поле.
И затем появилась она.
Эмили подъехала на своей гнедой кобыле, которую назвала Леди в честь матери, не зная тогда ещё, каким будет её путь. Платье для верховой езды было простым, но дорогим — тёмно-синяя амазонка, плотно облегающая фигуру, и маленькая шляпка с вуалью, которую она откинула. Леди шла лёгкой, ритмичной рысью, её грива развевалась по ветру.
Появление Эмили на дальних полях было подобно явлению призрака. Все головы повернулись в её сторону — на секунду, не больше. А затем глаза снова уставились в землю. Смотреть на белую барышню рабам было запрещено под страхом порки.
Но Эмили видела эти взгляды. Мельком, краем глаза, но видела. В них не было любопытства. Был страх. И надежда.
Эйбнер резко развернул свою костлявую кобылу и рысью подъехал к ней. Его лицо выражало настороженное недоумение. Он явно не ожидал увидеть здесь дочь хозяина.
— Мисс Картер? — спросил он, приподнимая бровь. — Сюда занесло? Здесь не место для прогулок. И пыльно, и солнце палит. Можете запачкать платье.
Он говорил вежливо, но в его голосе чувствовалась скрытая насмешка. Он проверял её. Искал слабину.
Эмили выпрямилась в седле. Её лицо было надменным, как и подобает дочери плантатора. Она смотрела поверх головы Эйбнера, в бесконечную даль поля.
— Я катаюсь по своей земле, Эйбнер, — ответила она с лёгкой высокомерной небрежностью. — Разве не имею права? Воздух здесь... свободнее.
Она бросила вызов. Специально. Чтобы он понял — она не боится. Чтобы он засомневался.
Её взгляд скользнул по полю, выискивая знакомую фигуру. И она нашла.
Илайджа стоял, опершись на мотыгу, в нескольких рядах от неё. Его спина была в грязной рубахе, выгоревшей на солнце до белизны. Он смотрел прямо на неё. Всего секунду. Но в этой секунде было всё — узнавание, предупреждение, вызов.
В его глазах не было просьбы. Не было упрёка. Только холодная, оценивающая твердость. Он проверял её.
Эйбнер проследил за её взглядом и нахмурился.
— Конечно, имеете, — сказал он, возвращая её внимание к себе. — Но это место не для вас. Здесь работают. Иногда сбегают собаки. Могли бы и испугаться.
Он намекал на свою свирепость. На то, что с рабами он обращается жёстко и не любит лишних глаз.
Эмили сделала вид, что не заметила подтекста. Она повернула Леди в сторону Илайджи и произнесла, глядя прямо на него:
— Я не из пугливых. Мне жаль эти кусты. Выглядят чахло. Может, им не хватает ухода?
Она вкладывала в слова двойной смысл — и Эйбнер, кажется, понял. Он резко подъехал ближе, заслоняя собой обзор.
— Уходом я занимаюсь, мисс, — его голос стал жёстким. — Лично. И гарантирую, он им будет обеспечен. В полной мере.
Он не отступит. Эмили поняла это. Он понял, что её интерес не случаен. Он будет следить теперь вдвойне.
Эмили слегка кивнула, делая вид, что приняла его заботу.
— Очень хорошо, — сказала она. — Тогда я не буду мешать вашему... усердию.
Она развернула Леди и лёгким шенкелем отправила её в сторону дома. Не оглядываясь. Не показывая страха.
Она уезжала, чувствуя на спине его тяжёлый, ненавидящий взгляд. И взгляд Илайджи — твёрдый, предупреждающий. Возможно, последний, что он видел перед новой поркой.
Эмили добилась своего — она увидела Илайджу. Она дала ему знать, что не отступилась, что помнит о нём, что продолжает свою игру.
Это был сигнал.
Но цена этого сигнала была высока. Эйбнер теперь абсолютно уверен в её связи с садовником. Он удвоит бдительность. Илайдже, скорее всего, достанется ещё одна порка — «для профилактики».
Эмили играла с огнём. Её дерзость была и силой, и величайшей уязвимостью. Перчатки были сорваны. Система знала ей цену.
И теперь ей предстояло выдержать этот удар.
Глава 11. Объяснение перед судом
Кабинет отца встретил Эмили привычным запахом кожи и коньяка. Но на этот раз атмосфера была иной — не просто деловой, а давящей, почти враждебной.
Полковник Хоторн сидел в кресле в углу, курил сигару и наблюдал. Его молчаливое присутствие создавало невыносимое давление, будто воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Он не вмешивался — пока. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Эмили почувствовала, как её сердце уходит в пятки.
Отец стоял посреди комнаты, его лицо не выражало гнева, но оно было сурово и озабоченно. Он смотрел на дочь не как на любимое дитя, а как на нарушителя порядка, которого нужно допросить.
— Эмили, — сказал он, и его голос был спокоен. — Садись.
Эмили села в кресло напротив отца, сохраняя на лице выражение спокойной невинности. Она скрестила руки на коленях, как учила миссис Патисон, и подняла глаза. В них не было страха — только лёгкое недоумение.
Отец начал допрос, не скрывая подозрений:
— Эйбнер доложил мне о твоей вчерашней... прогулке. На дальние поля. Объясни мне, дочь моя, что заставило тебя поехать в самое грязное и опасное место нашего поместья, когда у нас есть прекрасные аллеи для верховой езды?
Эмили пожала плечами, изобразив лёгкую обиду.
— Отец, я же сказала Эйбнеру. Я просто каталась. Мне наскучили одни и те же маршруты. Я хотела увидеть все свои владения. Разве это преступление? Я дочь этого дома, и мне негоже бояться собственной земли.
Отец хлопнул ладонью по столу. Глаза его сверкнули.
— Не играй со мной в слова, Эмили! Ты каталась именно туда, где работает тот самый раб, с которым у тебя был подозрительный разговор! Ты думаешь, я слеп? Ты думаешь, Эйбнер дурак?
Полковник вмешался. Мягко, почти ласково, как хищник, оглаживающий когтями шкуру жертвы.
— Девочка, в наше время глупость приравнивается к измене, — сказал он, выпуская струйку дыма. — А измена карается быстро и сурово. Даже для девушек из лучших семей.
Его слова повисли в воздухе — холодные, тяжёлые, как свинец.
Эмили выдержала паузу. Она знала — сейчас ключевой момент. Любая слабость — и всё рухнет.
— Так вот что это? — спросила она, и её голос задрожал — нарочно, с расчётом. — Меня обвиняют в измене? За то, что я проехалась по полям? Потому что какой-то надсмотрщик что-то там себе вообразил? Может, он просто хочет выслужиться перед вами, дядя, выдумывая заговоры там, где их нет!
Она посмотрела на отца. В её глазах была обида — настоящая, оскорблённая, почти детская.
— Мне было любопытно, отец! Только и всего! После разговора с тобой и дядей я... я почувствовала себя под колпаком. Мне захотелось просто куда-то уехать, где меня не будут подозревать в чём-то ужасном на каждом шагу!
Она опустила голову, провела рукой по платью, изображая смущение и вину.
— И да, я посмотрела на того раба. Чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Потому что я чувствовала себя виноватой из-за того, что его наказали из-за моего глупого вопроса о кустах!
Эта смесь правды — её любопытство и чувство вины — и лжи — истинная причина её интереса — звучала убедительно. Отец смотрел на неё, и его суровость постепенно таяла, сменяясь усталым беспокойством. Ему хотелось верить. Он не мог поверить, что его дочь способна на большее, чем глупые капризы оскорблённой барышни.
— Эмили, дитя моё... — вздохнул он. — Этот мир стал сложнее. Твоя невинная любознательность может быть истолкована превратно. Не только Эйбнером. Рабы... они как дикие звери. Они чувствуют слабину. Твоя доброта может быть воспринята как слабость. И тогда пострадаешь не только ты.