Дамир Янсуфин – Лондонская симуляция: Тень над Челси (страница 3)
«Леди Мэри, — произнес он, не оборачиваясь, будто уловил ее шаги по скрипу гравия под другим, более легким углом, чем шаги садовника или слуги. — Вы ищете свою тетрадь. Она на каменной скамье, слева. Под кирпичом, который вы, вероятно, использовали как пресс-бумагу от утреннего бриза.»
Мэри, слегка опешив, подошла к скамье и действительно нашла книжку. «Вы... весьма наблюдательны, мистер Холмс.»
«Профессиональная деформация, — сухо отозвался он, наконец повернувшись к ней. Его серые глаза в этот серый день казались почти прозрачными. — Кстати, позвольте воспользоваться моментом. У меня созрело несколько предварительных наблюдений, которыми, полагаю, стоит поделиться. Они касаются мисс Ленни.»
Мэри насторожилась, инстинктивно сжимая тетрадь. «Что с Ленни?»
«Ничего катастрофического. Пока. Я лишь отмечаю паттерны поведения, — его речь была быстрой и четкой, как стук метронома. — Она активно пользуется вашим доверием и, что важнее, вашим статусом. Вчера, от вашего имени, она попросила у повара особый десерт, утверждая, что это ваше пожелание, хотя вы, судя по вашему графику и отметке о легком недомогании в дневнике горничной (да, я обратил внимание на ее озабоченное лицо утром), вряд ли были озабочены сладостями. Сегодня утром она намеренно задержала доставку вашей почты на час, чтобы первой просмотреть конверты. Не из праздного любопытства, а чтобы оценить, не увеличивается ли круг вашей переписки, особенно мужской.»
Он сделал паузу, изучая ее лицо.
«Кроме того, в ее манере говорить о вас с другими слугами прослеживается четкий оттенок ревности. Не грубой, а утонченной. Она постоянно подчеркивает свою исключительную близость к вам, в то же время слегка принижая ваши научные занятия как «милую причуду», которую она, якобы, одна понимает и терпит. Это классический признак того, кто стремится быть единственным источником влияния и информации. Я могу ошибаться в мотивах, но паттерн — налицо.»
Мэри слушала, и ее первоначальное удивление сменилось волной горячего, почти сестринского негодования. Кто он такой, чтобы врываться в их многолетнюю дружбу со своими холодными «паттернами»?
«Мистер Холмс, — начала она, и ее голос, обычно мягкий, зазвучал ледяными гранями. — То, что вы только что изложили, является верхом бестактности и... смехотворной самоуверенности. Вы пробыли в этом доме считанные дни и уже беретесь судить о отношениях, которые формировались годами?»
Она сделала шаг вперед, ее глаза вспыхнули.
«Ленни — моя подруга. Да, она может быть легкомысленна, любит сплетни и сладости. Но она предана мне. Ваши «наблюдения» — не более чем поверхностные выводы, вырванные из контекста! Попросить десерт — ее маленькая шалость, а не макиавеллиевский план. Просмотреть почту — возможно, она просто боялась, что там дурные вести, и хотела оградить меня. Вы все превращаете в какую-то... мрачную механику!»
Холмс слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Когда она закончила, он лишь слегка наклонил голову.
«Вы защищаете ее с пылом, который лишь подтверждает глубину вашей привязанности. Это достойно уважения. Однако, позвольте заметить, вы сами только что подтвердили мой ключевой тезис о ревности. Вы сказали: «она боялась, что там дурные вести, и хотела оградить меня». То есть, присвоила себе право решать, что для вас благо, а что — нет. Это и есть проявление скрытого чувства собственности, маскирующегося под заботу.»
«Это чушь! — вырвалось у Мэри. — Вы слишком прямолинейны. Вы раскладываете живых людей, их чувства и поступки, как карты в пасьянсе, и думаете, что нашли единственно верный расклад. Жизнь — не логическая задача, мистер Холмс. В ней есть место доверию, которое не нуждается в ежесекундной проверке вашим... дедуктивным методом!»
В воздухе повисло напряжение, густое, как предгрозовой воздух. Холмс впервые за все время выглядел слегка заинтересованным — не обиженным, а так, как ученый, наткнувшийся на неожиданно стойкий образец.
«Прямолинейность — недостаток в светской беседе, но преимущество в поиске истины, — сказал он наконец. — Я не прошу вас верить мне на слово. Я лишь предлагаю вам... провести эксперимент. Наблюдайте. Не как подруга, а как натуралист. Соберите свои собственные данные. А затем сравните их с моими выводами. Если я ошибаюсь — я публично признаю это и никогда более не подниму эту тему. Но если нет... знание, даже неприятное, всегда предпочтительнее слепоты.»
Он слегка коснулся тростью края своей шляпы в прощальном жесте и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал прочь, его темный силуэт быстро растворившись в серых тонах дня.
Мэри осталась стоять одна, сжимая тетрадь так, что костяшки пальцев побелели. Его слова, холодные и точные, как скальпель, резали не хуже. «
Но где-то в глубине, под слоями возмущения, шевельнулся тот самый пытливый ум, который он в ней неосознанно задел. Досадное, колючее семя сомнения было посеяно. И, как истинный ученый, она уже не могла просто отмахнуться от гипотезы, представленной к проверке.
Она посмотрела на окна, за которыми, как она знала, могла сидеть Ленни. И впервые за много лет задалась вопросом не
Вечерний чай и посеянное сомнение
Позже тем же вечером, когда свинцовые тучи наконец рассеялись, уступив место прохладному сумраку, Мэри и Ленни сидели в небольшой будуар-гостиной Мэри. Комната, в отличие от строгого кабинета отца, была ее убежищем: полки с книгами соседствовали с гербариями, на столе стоял небольшой телескоп, направленный в еще не потемневшее небо.
Несси, бесшумно как тень, только что внесла поднос с чайным сервизом из тонкого фарфора с нежно-голубыми незабудками. Она расставила чашки, налила ароматный чай «Ассам» — любимый Мэри, — и так же тихо удалилась, оставив девушек наедине. Единственным напоминанием о ее присутствии был ровный пар, поднимающийся над чашками, и идеальная симметрия, в которой были разложены пирожные.
Мэри, глядя на этот пар, на минуту задумалась. Мысленно она снова прокручивала холодные, точные фразы Холмса. Ее пальцы нервно теребили кружевную салфетку.
«Ленни, — наконец начала она, не поднимая глаз. — Сегодня у меня был... странный разговор с мистером Холмсом.»
«О-о! — глаза Ленни заблестели от любопытства. Она отложила вышивку, которую делала лишь для вида. — Он наконец-то сделал тебе предложение? Или признался в порочащей связи?»
«Нет, ничего подобного, — Мэри покачала головой, слабо улыбнувшись. — Он... высказал свои наблюдения. О тебе.»
«Обо
Мэри глубоко вздохнула, стараясь передать слова Холмса максимально нейтрально, без его леденящей интонации. «Он сказал, что... ты пользуешься моим доверием и статусом. Привел примеры с десертом и почтой. И... что ты испытываешь ко мне чувство ревности. Скрытой.»
Наступила пауза. Затем Ленни рассмеялась. Это был не обиженный или нервный смех, а искренний, громкий, почти до слез, смех, от которого задрожали крошечные сережки в ее ушах.
«О, Боже мой! О, это прелестно! — выдохнула она, вытирая. — «Пользуюсь доверием»! Да я же для тебя горы готова свернуть, Мэри! А этот десерт... я же знала, что ты вчера почти ничего не ела, вот и выдумала, чтобы миссис Брэдли тебя порадовала! А почту... Ну, признайся, в прошлый раз, когда пришло то письмо от скучного лорда Пембриджа с намеками на помолвку, ты три дня ходила как в воду опущенная! Я просто хотела оградить тебя от очередного неприятного сюрприза, пока ты не пришла в себя после головной боли!»
Она отхлебнула чаю, все еще покачивая головой с улыбкой.
«А ревность... О, это и вовсе смешно. Я — ревную? К кому? К твоим книгам? К твоему телескопу? Да он просто чудак, Мэри! Сумасшедший ученый, который в людях видит только шестеренки и пружины! Он, наверное, и твоего кота Урана разобрал бы на анатомические особенности и недостатки в охоте на мышей!»
Ее слова были такими убедительными, такими...
«Ты права, — тихо сказала Мэри, наливая себе еще чаю. Рука ее была уже не так напряжена. — Он действительно чудак. Слишком умный для собственного блага и совершенно слепой к простым человеческим чувствам.»
«Вот именно! — торжествующе воскликнула Ленни, откусывая пирожное. — Дай ему какую-нибудь головоломку, запертую комнату или украденный носовой платок — пусть развлекается. А в наши дела пусть не лезет.»
Они заговорили о других вещах — о новом платье, которое Ленни увидела у модистки, о предстоящем визите к матери. Беседа текла легко и привычно.
Но позже, когда Ленни ушла к себе, а Мэри осталась одна, ее взгляд упал на пустую чашку Ленни. Рядом с ней на маленькой тарелочке лежала недоеденная половинка пирожного с самым большим кремом. Ленни всегда так делала — пробовала самое вкусное, а остальное бросала.