Дамир Губайдуллин – Воскресенье. Книга вторая (страница 9)

– Лена, – позвала Рузиля, – ну, прости. Я не то хотела сказать. Лен…

– Сказала уже, – бросила Лена и, поднявшись, уселась рядом с Рузилей на край шерстяного покрывала, – ничего я не делала, Рузиля, – прошептала она, глядя в темноту опустошенным взглядом. – Гуляла и жизнь прожигала свою. Я даже сама не представляю, не осознаю, какая я.

– Хорошая, – ответила Рузиля, положив ей голову на плечо, – иначе стала бы тащить меня столько километров? Бросила бы давно и не вспомнила бы. И все это ты делаешь не из-за того, что я жизнь тебе спасла, а потому, что ты человек хороший. Или ты думаешь, что донесешь меня и побежишь на эвакуацию?

– А ты думаешь, нет? – Ироничным взглядом посмотрела на девушку Лена.

– Нет, Лена. Мы здесь надолго, – сказала Рузиля, пытаясь встать на ноги, – идти надо. Скоро бомбить начнут, светло будет. Ты меня держи, а я попробую сама, договорились?

– Угу, – схватив покрывало, Лена накрыла им плечи татарской девушки и взяла ее под руку.

– Не могу… – прошептала Рузиля и чуть не упала на землю.

– Ничего, нам еще немного, – взвалила ее на плечи Лена и тихо вскрикнула, когда боль страшно ударила в подвернутую ногу. Вновь напряглась спина, как тетива, натянулся позвоночник, – Руза, Рузиля. Ты рассказывай чего–нибудь, хорошо, если сможешь? Мне так легче будет. Чего там с девушкой той, в «Синей шали»?

– В общем, было там еще четыре жены, такие все, уф. Одна старая совсем, ей все говорят, что пора, ну, это, на кладбище. Потом две веселые, и одна, ну, елан.

– Змея, – подсказала Лена, с трудом переставляя ноги.

– Да, чисто бабский, ну, женский коллектив. И, в конце концов, все равно…

***

Уже светало, когда девушки вышли к «Черным котам» на улице Мейстару. Здесь начинались узкие проходы и старинные высотные здания с дорогой из брусчатки. На пересечении Мейстару с улицами Маза Смилшу и Зиргу, с вершины здания на Лену смотрели скульптуры черных котов, абсолютно симметричных друг другу. Центральный фасад массивного пятиэтажного дома венчала фигура орла, распахнувшего крылья. Вход же в здание был обрамлен флоральным декором, а над ним находилось изображение умиротворенного, крылатого женского маскарона.

По легенде, скульптуры котов установил обиженный купец, которому не разрешили стать членом Большой рижской Гильдии. Тогда богач поместил фигуры на крыше своего дома на Мейстару, повернув их хвостами в сторону окон рабочего кабинета старейшины того самого общества. Купец щедро платил судьям, и черные коты с изогнутыми спинами еще очень долгое время портили кровь чиновнику, но потом их все-таки развернули лицами, под необходимым ракурсом.

Лена, уложив Рузилю на землю, трижды постучала в массивную дверь бежевого дома. Ее взгляд упал на подругу. Та, уронив голову на грудь, всеми силами пыталась не потерять сознание и часто шмыгала носом. Наконец, дверь открылась, и к девушкам вышел худощавый, солидный мужчина в очках и с седой бородкой. В руках он держал керосиновую лампу, на ходу натягивая видавший виды темный твидовый пиджак. Доктор, по-видимому, жил и работал в одном месте. Несмотря на раннее утро, он был одет в идеально начищенные брюки, светло–серую рубашку, укрытую под элегантный жилетом темно-коричневого цвета.

– Эээ, чем могут помочь, дамы? – Поправив очки, спросил доктор.

– Доктор, вы доктор Хлебников, да? – Поднимая Рузилю, воскликнула Лена.

– Да, а что, собственно, происходит?

– Ее оглушило, она уже второй день нормально не ходит.

– Ну, конечно, чего же вы раньше не… – осекся доктор, почесав затылок, – эх, война. Проходите, – пропуская Лену, мужчина подхватил обмякшую Рузилю под руки, – сейчас отнесем на второй и будем смотреть. Ну, чего вы стоите, проходите. Девушка, голубка вы моя, девушка!

Войдя в теплое пахнущее едой помещение, Лена почувствовала, как закружилась голова, и подкосились ноги. Она схватилась за сердце, ощупывая мокрое серое платье, пытаясь не упасть.

«Это война».

Перед глазами поплыли рижский вокзал, желто-серый зал «Альгамбры», Рая Шустер, Арвид, бетонные стены рынка.

«А чем ты занималась?»

«Мамочка…» – прошептала Лена, хватая ртом воздух и, упав в угол, лишилась чувств.

Над Ригой взошло солнце: прекрасное, как сама жизнь, легкое, как молодость, и светлое, как взгляд ребенка.

***

– Лена! Доча! – Мама бежала за уходящим поездом, что–то держа в руках, кажется, это была соломенная шляпа.

– Мама, ну, зачем? – Кричала Лена, высунувшись по пояс из окна. – Я скоро вернусь, мама, оставь, оставь.

– Хорошо тебе отдохнуть, доча! – Мама остановилась и отправила воздушный поцелуй. Еще очень долго она стояла на платформе железнодорожного вокзала, в своем любимом зеленом платье с высоким воротником, а ветер теребил ее волнистые, русые волосы. Мама будто бы старалась запомнить, как выглядит дочь, насладиться ее уходящим присутствием. Она будто бы что-то чувствовала и, собирая девушку в дорогу в Ригу, как можно чаще касалась, невзначай, нервируя не слишком любящую нежности дочь.

«Мама, я опаздываю!». – Кричала Лена на мать, а затем, будто бы извиняясь за свое поведение, крепко обнимала самого близкого и дорогого ей человека. Где–то рядом крутились младшая сестренка и братик, но мама не отпускала дочь даже на пару мгновений.

Поезд ушел в Ригу, а Ирина Ракицкая все еще стояла на станции, утирая платочком слезы. В следующий раз судьба сведет их в осажденном, но не сломленном блокадой Ленинграде. Свои последние часы она проведет на руках старшей дочери.

***

«Мамочка…» – прошептала Лена и открыла глаза, не сразу сообразив, где находиться. За окном светило солнце и был день – девушка посмотрела на старинные часы на стене: 4 часа дня!

«Эвакуация!» – Попыталась вскочить с кровати Лена, но ее взгляд упал на спящую в кресле Рузилю. Осторожно ступив на деревянный пол, девушка присела перед подругой, коснувшись ее лица.

– Руза… – прошептала Лена, улыбнувшись, и потрепала Рузилю за носик. – Вставай, морда нерусская.

– А? – Рузиля открыла глаза и испуганно вздрогнула. – Уф, совсем, аңгыра что ли син, чего ты пугаешь меня так?

– Гы–гы, живая, – радостно воскликнула Лена, и девушки крепко обнялись.

– Живая инде, чего со мной будет? – Поджав губы и поправив волосы, сказала Рузиля. – Доктор меня покормил, напоил, спать укладывал, но я кровать уступила, ты же у нас без сознания лежала. Ходить, правда, пока не могу особо, а так пойдет.

– Я рада очень, – погрустнев, сказала Лена и положила голову на колени татарской девушке, – Руза…

–Әу, балам?

– Нам ехать надо.

– Куда?

– Домой. Я в Ленинград, ты к себе. Эвакуироваться надо, и как можно скорее.

– Слушай, – взяла Лену двумя пальцами за подбородок Рузиля и твердо сказала, – нам с тобой ехать некуда, война повсюду, поняла? Наша с тобой война, слышишь, да? Давай, раз уж остались здесь, будем воевать, чего делать? Значит, ну, это, доля такая.

– Ааа, – вскочила на ноги Лена и повернулась к двери, – если у вас так принято – терпеть, то я здесь оставаться не намерена.

– Ох, знаешь, что?! Терпение у нас покорностью называется. Называлось, да. Это испокон веков так было принято, что слово татарского мужчины – закон. А жена – за ним, за мужем, за своим мужчиной. И да, если надо было терпеть, татарские женщины терпели. И это многому их научило, потому, что за терпением была семья, дом, хозяйство. Без хорошей жены, покорной, терпеливой и заботливой, не будет хорошего мужа! И да, мы не могли говорить мужчине все, что хотим, потому что так нельзя! Он главный! Но сейчас не так! Вернее, не совсем так. Сейчас и мужчина, и женщина – равны. Татарской деревни, нищей, больше нет! Авыл – это наш дом, и мы будем его поднимать, как и нашу республику! Мы теперь образование получаем! – Выдала девушка и выдохнула, раскрасневшись. – Ай, ну, давай, чего, иди, – закрутила глобус на деревянном, письменном столе напротив окна Рузиля, – мир большой, беги куда хочешь. Когда на мою землю нападают, я дома сидеть не буду, дура что ли совсем?

Лена остановилась у двери и села на полосатый домотканый половичок. Абсолютно белые стены рабочего и домашнего жилья доктора Хлебникова. Письменный стол слева напротив окна с медицинскими приборами в правом углу. Шкаф, до отказа забитый книгами и всего одна электрическая лампочка над письменным столом рядом с кроватью, за которым и спала Рузиля. Ее, Лену, ждала кромешная тьма ночью и ослепляющий, белый цвет стен днем. Невыносимый контраст двух параллельных миров, как не сойти с ума? Она не могла остаться, но понимала, что отъезд, пока Рузиля, ее друг и ангел–хранитель здесь, Лена не простит никогда. Перед отвагой татарки трусить казалось невероятным невежеством.

– И чего ты предлагаешь?

– Ничего, – крутя глобус, пожав плечами, ответила Рузиля, – хочешь уезжать – можешь ехать. Но я не пойду, прости. Не могу. По маме, конечно, соскучилась, но когда враг у ворот, позорно бежать – это неправильно.

– Девочки, голубки, вы чего, воздушная тревога же была! – Под вой сирен доктор Хлебников ворвался в комнату и, схватив некоторые книги, кинулся на выход. – Скорее же, ну!

Взвалив Рузилю на спину, Лена кинулась в подвал дома с черными котами, испуганно пригнувшись от сотрясшей здание взрывной волны.

***

В темном, пахнущем сыростью помещении, девушки открыли глаза. Здесь едва уместились трое, благо жители дома либо уже съехали, либо просто не успели укрыться от падающих снарядов.