Далияч Трускиновская – Сыск во время чумы (страница 71)
Марфа была не слишком любезна, и Архаров ее понимал: сводня враз потеряла всех своих девок, а где в такое время взять новых - уму непостижимо. Потому и не стал рассиживаться, спросил только: что означали сказанные в бараке слова.
Но Марфа решительно ничего не помнила. Бред - он и есть бред, и только одно им обоим за стопками самодельной наливки взошло на ум: поскольку Архаров просил ее указать тайные кабаки и лавки, где торгуют провиантом по завышенным ценам, а она испытывала к нему благодарность за то, что скоро и расторопно отправил ее с девками в барак, то, надо думать, при звуках знакомого голоса она в душе вспомнила, что должна отплатить благодеянием за благодеяние. Вот и отплатила…
Что же касается байковского наречия - Архаров вопросов не задавал, а сама она тоже не стала объяснять, с чего вдруг на нем заговорила.
К вечеру, возвращаясь в еропкинский особняк, Архаров вдруг опять вспомнил Марфу - и память представила, как она живо и весело хозяйничала той ночью в своем маленьком уютном мирке, проповедуя то, что и развратом-то не считала - а просто раздачей радости тем, кто в ней нуждается. Поэтому он велел призвать Никодимку, который совсем уж поселился в еропкинском каретном сарае, благо карета денно и нощно была в разъездах, и обзавелся там разнообразными имуществами от щедрот дворовых девок и баб.
Он сообщил самозванному камердинеру, что Марфа жива и здорова, хозяйничает в домишке одна. Так что коли угодно продолжать карьеру дармоеда и сожителя - скатертью дорога. Никодимка тяжко вздохнул. Архаров решил, что красавчик завел тут новую зазнобу, и советов давать не стал - ну его к монаху на хрен, пускай сам со своими прелестницами разбирается.
Кроме того, Шварц не постеснялся призвать его самого для дачи показаний о розыске. У Архарова глаза на лоб полезли, когда ему принесли любезную, но строгую записочку. Но он отправился на Лубянку, туда, где она сходится с Мясницкой, на Рязанское подворье, где обосновался Шварц и куда стали свозить людей, причастных к убийству митрополита. Отправился не столько с целью самому дать показания, сколько чтобы узнать о судьбе третьего меченого рубля.
Шварца при одном упоминании о тех рублях передергивало. Но он вынул из стопки бумаг запись допроса купца Кучумова. Купец, спасая спину от плетей, выдавал правого и виноватого. На жену наклепал - якобы она, пожертвовав сдуру на всемирную свечу очень дорогой скатный жемчуг, потом покоя не давала, хотела свое сокровище вернуть. Что и заставило его якобы дать приют Ивашке Дмитриеву вместе с сундуком. А рубль он, будучи сам убежден в кончине дьячка Петрова, дал якобы Ивашке, чтобы тот заказал сорокоуст и прочее, что требуется на помин души. Дмитриев же показал, что рублем сопровождался приказ пойти ночью и убрать Петрова, чтобы уж не осталось такого чересчур осведомленного свидетеля гибели владыки. И якобы он, не желая никого убивать, рубль тот попросту пропил, взяв в подвале у косого Арсеньича водки, вина и чего-то еще. А какой с пьяного спрос? Так что и за смерть фабричного Митьки он, выходит, не ответчик…
Архаров прямо взмок, читаючи. Очень он не любил сего занятия, а Левушки рядом не случилось.
– Весьма просто, - сказал, забирая бумаги, Шварц. - И, сколько я знаю народный русский характер, весьма похоже на истину: коли его посылают сделать нечто обязательное, пойти и напиться на все имеющиеся деньги.
Архаров вздохнул - он чаял найти более занятные хитросплетения. Почему-то после розыска ему именно хитросплетений в будничных трудах сильно недоставало.
Едучи с Лубянки, он решил сделать небольшой крюк и убедиться, что отпущенный Шварцем для покаяния Устин не сбежал, а сидит дома. Вдоль стены Китай-города он, сопровождаемый четверкой преображенцев, доехал до Варварских ворот и совсем было собрался углубиться в переулки Зарядья, как обнаружил свою пропажу у стены Варварской башни.
Устин каялся неожиданно буйно. Хотя всадникам и в епанчах поверх мундиров было не жарко, дьячок сидел в одной лишь рубахе и босой. Но не всякий мимоидущий обыватель понимал, чего от него хочет этот странный человек, навзрыд именующий себя недостойным милости и извергом рода человеческого, однако же протягивающий руку за подаянием.
Похоже, Устин и голодал нешуточно - его обычная округлость начала сходить с тела.
Архаров подъехал поближе.
– Устин, кончай дурью маяться, - сказал он. - Простынешь, подхватишь горячку. Иди лучше в храм грехи замаливать. Все равно тебе тут никто ничего не подаст.
– Я не достоин быть в храме Божием, - отвечал Устин.
Архаров только рукой махнул и поехал прочь.
Наконец в один прекрасный день прошелестела из уст в уста новость: похоже, гвардию собираются отправлять обратно в Санкт-Петербург! Это был подлинный праздник, офицеры ожили, Матвей примчался их поздравлять и напоил Бредихина до того, что оба были обнаружены в леднике спящими. Как не поймали горячку - одному Богу ведомо.
Вечером Никодимка, которого Архаров уже терпел почти без взлетов срамного красноречия, заглянул в гостиную и сообщил, что их милости Николаи Петровичи ожидаются на улице их милостями подпоручиками Тучковыми, а почему на улице - того он знать не может.
Велев Фомке взять фонарь, Архаров вышел. За ним поспешил и Никодимка.
Оказалось, у мортусов хватило наглости под покровом ранней темноты дойти от Зарядья до Остоженки. Они ждали Архарова в том переулке за особняком, который в народе все чаще называли теперь Еропкинским. Встали мортусы подальше от особняка - чуть ли не на углу Пречистенки. С ними почему-то был и Саша Коробов. А впереди стоял Левушка Тучков.
Архаров посмотрел на них - и ничего не сказал.
– Послушай, Архаров! - не просто обычным своим звонким, а прямо звенящим голосом объявил Левушка. - Что-то надобно предпринять! Нельзя их возвращать в тюрьму!
– А что тут предпримешь… Я не суд, отменять судебные решения не могу. Хотел бы, а не могу.
– Можешь!
– Ты умом тронулся, Тучков. Поди, сунь башку в холодную воду.
Левушка собрался было выпалить еще какую-то нелепицу, но удержал Клаварош, стал ему что-то успокоительное толковать по-французски.
– Я уже говорил о вас с его сиятельством, - сказал Архаров мортусам. - Имеется сильное противодействие в лице его превосходительства господина Волкова. Сейчас толковать об этом бесполезно. Не время.
– Как мародеров ловить - так время! - возразил буйный Левушка. - И как убийц митрополита брать - так время!… Архаров, ты же можешь! Он же тебя послушает! Ты ему убийцу сыскал!…
– Говорил уже, - буркнул Архаров. - А то ты не знаешь… И про Устина Петрова говорил.
– И что сказал?
– Что сидит у Варварских ворот с прочими нищими, набирается там блох и святости, совсем отощал. Ты его видел?
– Мы с Коробовым ему поесть носили, так прочей нищей братии роздал, - доложил Левушка. - И что же граф?
– А ничего. Не до нас ему. Он уж душой в Петербурге, сам знаешь в чьей компании. Пойдем, - сказал Левушке Архаров. - Шастаешь Бог весть где, тебя сюда не для того посылали. А вы, молодцы, тоже ступайте. От того, что вы допоздна тут шататьтся станете и вас, Боже упаси, признают, никому лучше не будет.
– Сам ступай, - огрызнулся Левушка. - А я - с ними.
– Не валяй дурака, Тучков. Гони их на бастион и дай им выспаться. Им за работу браться. Не поедешь ведь ты заместо них на фуре с крюком.
– Поеду!
Архаров вздохнул - коли Тучков заупрямится, лучше не тратить слов и оставить в покое. Точно то же было, когда часами лупил по клавикордам. И примерно то же - когда поселился в зале у полкового фехтмейстера.
– Пойдем, Сашка, - позвал он Коробова.
Но и тихоня Коробов воспротивился - меленько так помотал белобрысой головой и остался с мортусами.
Все они смотрели на него и ждали.
Тогда Архаров встал против этой шалой братии, расставив крепкие коротковатые ноги, и внимательно, сколько позволял вечерний полумрак, вгляделся во все лица, кроме разве что изуродованной Ваниной хари - тот уже напялил колпак с дырками для глаз.
Ничего себе приятное общество…
Федька - нечаянный убийца.
Клаварош - мародер.
Тимофей. Сказывали, грабитель с большой дороги. Похож.
Никодимка?… Сожитель-то чего вдруг среди колодников замешался?… Хотя Марфин сожитель кем угодно оказаться может, на то она и Марфа.
Демка. Шварц утверждал, что бывалый вор, по-байковски - клевый шур.
Тот сивый мортус, что так бешено дрался в ховринском особняке. Сергейка Ушаков?
Другой, беловолосый, - три клейма на щеках и на лбу, три буквы в вершок высотой, образующие слово «ВОР». Чкарь, или как его?
Ваня. Каторжник. Совесть, по мнению Шварца, чернее преисподней.
Рыжий Яшка-Скес. Умелец по карманной части.
Кругломордый Михей Хохлов - взят за ограбление церкви, не более, не менее…
Харитошка-Яман, тоже, видать, грешник препорядочный.
Все они дрались в ховринском особняке, как черти. И себя не щадили.
Архаров подумал и хмыкнул.
Сегодня днем прибыли петербуржские депеши, и Волков проговорился, что государыня ласково писать изволила. Может, граф по такому случаю, поверив, что ее благосклонность возвратилась, на радостях выслушает наедине и скажет разумное слово?
– Тучков, пойдешь со мной к графу, - вдруг решил Архаров. - Башку пригладь, смотреть тошно.
– Ин ладно, - почуяв в голосе старшего товарища некую перемену, однако все еще показывая упрямство, отвечал Левушка.