Далияч Трускиновская – Сыск во время чумы (страница 70)

– Этот мерзавец Иван увидел в монастырском дворе Устина с Митькой и понял, что они знают про его предательство, - сказал Архаров. - И они поняли, что он теперь обязан их уничтожить. Потому они и сидели запершись в Устиновом домишке. Больше-то в чумном городе им податься некуда… А потом, когда Устин ушел за провиантом, он забрался туда и заколол Митьку. Так у меня в голове все складывается. Вот только сундук…

– Что сундук?

– Я ход злодейской мысли вижу так, как если бы… - Архаров вздохнул и завершил с мрачной иронией: -… сам бы эту мысль породил. Иван понял, что, коли убрать владыку и бывшего при нем келейника, то единственный, кто знает местоположение сундука с деньгами и драгоценностями, - он сам. А коли и сам сгинет в безвестном направлении, никто его долго искать не станет - чума, бунт, сгинул человек, и ничего в том удивительного… Я и сам поверил, когда мне монахи толковали, что будто и кучер убит. Но я бы хотел понять, как далее тот сундук странствовал.

– Сколько я понял, митрополичий кучер и Кучумов в некотором родстве. Ивану был нужен человек достаточно богатый, чтобы через него пропустить найденные в сундуке деньги, и тогда бы их след совершенно затерялся, - объяснил Шварц. - Кучумов, не желая держать в доме, где полно любознательных женских особ, сундук с зачумленным добром, велел его спрятать в подвале при лавке на Маросейке. Туда наведывался этот Иван, я полагаю. Оттуда сундук уволокли мародеры, а Иван, как вы и предполагали, догадался, куда девалось его сокровище, и в отчаянии залез в ховринский дом… чего же еще?…

– Рубль. Как туда попал третий рубль?

– Ваша милость, я ничего о том рубле не ведаю. И по вашим отрывочным высказываниям судить не берусь. Будьте же настолько любезны и растолкуйте мне, что это за сложная комбинация с рублями, - попросил Шварц.

И тут Архаров покраснел.

Краснел он, понятное дело, редко. И годы не те, и не за что. Но под спокойным серьезным взглядом Шварца он вдруг осознал чудовищную бесполезность своей затеи с мечеными рублями. Раздавать их в незнакомой местности Бог весть кому на основании одних лишь смутных подозрений! И потом лишь ломать голову, где бы те рубли могли вынырнуть, чтобы образовалась сомнительная ниточка, за кою можно потянуть… Бред, околесица!…

– Коли не угодно, я не настаиваю, - хорошо скрывая удивление, сказал Шварц.

Архаров вздохнул.

– Вы дураком меня сочтете, - буркнул он.

– Весьма трудно добиться моего уважения, Николай Петрович, - отвечал на это немец. - Я бы даже осмелился сказать, что почти невозможно. Однако и в дурацкую степень я возвожу далеко не всякого. Для того нужны основательные доказательства.

– Ну так вот тебе доказательства… - и Архаров вкратце изложил затею с редкими рублями.

Надо отдать Шварцу должное - он честно пытался справиться со своим отношением к архаровскому измышлению.

– Мой Бог, - сказал он. - Но кто же так ведет розыск?! Это же совершенно формально неправильно!

– Я так веду розыск, - набычившись, заявил Архаров. - Формально или неформально, а убийца митрополита у нас в руках.

– Этого не должно было произойти.

– Мы, стало быть, привидение изловили?

И Архаров расхохотался.

– В отличие от многих, я не отрицаю того, чего мне в силу слабых умственных способностей понять не дано, - произнес Шварц. - Но более так, сударь, не поступайте, не искушайте долготерпенье Божье.

– Вот тут ты, черная душа, прав, - согласился Архаров.

Устин стоял во дворе еропкинского особняка, опустив руки, повесив голову. Рядом стоял Демка.

На них падал свет из окон, но не равномерный - то и дело по лицам проносились тени, потому что в особняке творилась суета.

– Да не куксись ты, - говорил Демка. - Ну, сунут в каменный мешок, посидишь, поумнеешь. Ты ж владыку не выдавал, ты просто смуряк охловатый… Есть им кого карать.

– Нет, добрая душа, нет, - отвечал Устин. - Каменный мешок - это для тела, а для души? Я покаяться должен, прощение у Господа вымолить… Из-за меня и владыка, и Митенька погибли… Что толку сидеть в каменном мешке, коли нет прощения?

– А ты пробовал? - резонно спросил Демка. - Не смури. Господин Архаров сам разберется, как с тобой быть.

Он так убежденно произнес это, как если бы не стояло над Архаровым никакого начальства, даже государыни, а граф Орлов, затеявший розыск убийц, был чьим-то сонным видением.

К ним вышел Шварц.

– Ты хорошо сторожил преступника, сие похвально, - объявил он Демке.

– Да чего там было сторожить? Я бы даже кабы его пинками за ворота вышиб, он сам бы вернулся, - честно ответил Демка. - Ему пострадать охота.

– Да я и сам приметил, - молвил Шварц. - Устин Петров, ты сейчас отправишься к себе домой и там будешь ждать решения. Понял ли?

– Понял…

– Можешь исполнять свои обязанности при Всехсвятском храме, но чтоб тебя в любой час сыскать можно было. Ступай. Ступай, говорят тебе.

Демка вытаращился на немца. Устин - тоже.

– Тебя Демьяном звать? - спросил Шварц. - Удивляться нечему. Коли его сейчас посадить в застенок, он будет жить на государственных кормах и служитель обязан будет стеречь его, а коли не сажать - сам себя прокормит и сам себя усторожит. Мы же при нужде всегда его отыщем. Сопроводи его до ворот и убедись, что ушел, а не околачивается поблизости.

– Я знаю! - вскрикнул вдруг Устин. - Я к батюшке пойду! Пусть благословит каяться!

– Каяться полезно для души, - согласился Шварц. - А теперь пошел вон, и без тебя забот довольно.

Устин оказался посреди Остоженки один-одинешенек, временно свободный, но обремененный грехом. Постояв несколько, он тряхнул головой и зашагал к Пречистенским воротам.

До утра он обитал на паперти Всехсвятского храма, молясь и составляя в голове речь, обращенную к отцу Киприану. Так что, когда ранним утром подошел батюшка, Устин рухнул в ноги и заговорил весьма связно.

Он придумал себе покаяние довольно опасное - усесться вместе с нищими у Варварских ворот или даже на Варварском крестце и просить милостыньку у прохожих, среди которых немало зачумленных, еще об этом не подозревающих. Милостыньку же (возможно, заразную, но об этом Устин забыл побеспокоиться) отдавать в храм на помин митрополитовой и Митенькиной душ. И так - до того дня, как призовут на суд.

Отец Киприан как услышал, что дьячок виновен в смерти митрополита, так и замахал на него руками, и благословил просить милостыню, лишь бы поскорее этот умалишенный от него убрался. Потом уже, в храме, он сообразил, что умнее было бы назначить Устину другое покаяние - отправить его в бараки ухаживать за больными. Но здравый смысл присоветовал батюшке не путаться в это дело и не проявлять излишнего рвения.

В ту же ночь мортусы, узнав, что убийца митрополита изловлен, устроили праздник и целое народное гуляние. Денег им на эту надобность дал радостный Левушка, а все необходимое сыскалось в «Негасимке». Напоили сержанта, напоили гарнизонных солдат, убежденные, что крепкая водка - наилучшее средство от чумы. Напоили, кстати говоря, и самого Левушку. Такое с ним случалось нечасто.

Это обнаружилось на следующее утро - когда Архаров наконец выспался, он обнаружил отсутствие приятеля, послал Фомку его искать, потом сменил гнев на милость, потребовал к себе Никодимку, самовольно присвоившего звание камердинера, и тоже отправил на поиски.

Левушка появился ближе к вечеру и очень виноватый.

Архаров сказал ему лишь то, что, выполнив причудливое распоряжение графа, они, преображенцы, должны поставить крест на всяких розысках, не подменять собой московскую полицию, а исполнять свои прямые обязанности. Тем более, что полиция в лице Шварца рьяно взялась за дело. И по показаниям Ивана Дмитриева уже взяли известного ему человека - того, кто нанес первый удар владыке. Это оказался Василий Андреев, дворовый человек графов Раевских.

Левушка согласился - однако в последующие дни стал как-то отдаляться от Архарова. Вскоре выяснилось - он подружился с мортусами и, как Архаров понял, по молодости и восторженности сильно их обнадежил. Более того - Левушка подружился со студентом Сашей Коробовым, и Архаров как-то слышал их беседу: один толковал про музыку, другой - про астрономию, оба друг дружку не разумели и оба были довольны.

Уверенные, что Преображенского полка капитан-поручик Архаров при любой неурядице за них заступится, мортусы стали все чаще удирать с бастиона. Возможно, к этому их подбивал Клаварош, которого, как в свое время распорядился Архаров, до поры прятали в бараке. Клаварош не совсем четко уяснил себе опасное положение мортусов, и риск, коему они подвергали себя при ночных эскападах, рассматривал как занятную принадлежность увлекательного приключения.

Архарову и без мортусов забот хватало. Он еле выбрал время, чтобы навестить вернувшуюся из бараков Марфу - ему было страх как любопытно, для чего она посылала его за «рябую оклюгу».

Марфа оказалась дома одна. Архаров обнаружил ее во дворе - она жгла костер, бросая в него не только сохлый навоз, но и еще вполне пригодные для носки бабьи рубахи.

– Мне-то уже не страшно, я переболела, а ты, Николай Петрович, держись от тряпья подальше, - предупредила она. - Это Парашкино, царствие ей небесное, добрая была девка, хоть и дура…

– В дом-то пустишь? - спросил Архаров.

– Кухню я уж и обкурила, и все плошки с уксусом протерла. Заходи, коли не страшно.