Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 75)
Это случилось после драки, на манер той, что сделала Архарова любимцем графа Орлова, только задолго до нее. И тоже, как ни странно, в бильярдной. Противник был большой, тяжелый, вызвал почему-то злость более высокого накала, чем полагалось бы, и когда его удалось наконец успокоить, когда он в кровавых соплях валялся на полу, а Архаров стоял над ним, расставив ноги, и молча требовал признания поражения, возникла дикая мысль: чтобы поражение этой скотины было полным, окончательным и бесповоротным, нужно сделать с ней то, что мужчина делает с женщиной…
Конечно же, мысль была изгнана, но Архаров ничего не выбрасывал из головы окончательно, вот и она засела где-то в глубине. Может, и хорошо, что засела: теперь он знал про себя, что и на такие затеи может оказаться способным, коли не станет сдерживаться.
Но была и другая сторона дела: какое-то время Архаров в каждом яростном противнике подозревал намерение поступить с собой в случае поражения точно таким же образом.
Так что пришлось задуматься.
Он знал, что обучающий на время приобретает некоторую власть над учеником, пусть символическую. Он вправе давать столько знания, сколько считает нужным, и ставить свои условия. Зависеть от Дуньки Архаров не желал. И опять логическое мышление подсунуло задачку: коли придется однажды добиваться женщины, куда более недоступной, чем Дунька, мастерство ведь потребуется.
О том, что оно может родиться на устах само по себе, Архаров и не подозревал.
Но и логике не посчастливилось: Архаров тут же возразил ей, что в свете нет, быть не может и быть не должно таковой особы. А коли вспоминать всяких Жанеток с их клавикордными затеями, то раскиснешь и будешь дурак дураком.
Тут Дунька, видно, вспомнив что-то, тихонько рассмеялась.
Ее лицо было лицом счастливой женщины, и Архаров невольно улыбнулся в ответ.
- Хочешь апельсина? - спросил он. - Я велю Никодимке принести.
- И верно, есть хочу, - согласилась она.
Тут же Архаров почувствовал себя куда свободнее. Покормить женщину, с которой делишь ложе, - это было правильно, разумно, даже радостно.
- Постой, тут где-то был шнурок, подвинься…
Никодимка устроил шнурок с колокольчиком, подвешенным снаружи. Архаров все никак не мог понять, для какой надобности, - ведь камердинер все равно входил в спальню незваный, чтобы разбудить его, а вечером и ночью его общество не требовалось. И вдруг осознал тонкий Никодимкин замысел, всю его скрытую пикантность. Осознал - и расхохотался.
Дунька уже знала этот его внезапный заливистый смех, который так противоречил вечно насупленной физиономии и подозрительному взгляду.
Архаров не заметил - но был миг, когда она залюбовалась его оживленным лицом, изменившимся ровно на то время, что длился хохот. И вдруг совершила запретное, непозволительное, опасное - погладила его по щеке.
Тревога и ощущение ловушки тут же вернулись.
Он стряхнул руку и быстро встал.
Все было безнадежно испорчено…
Дунька посмотрела на него озадаченно. Что-то с этим любовником было не так… Но вставать с постели не стала. Ей еще были обещаны апельсины, можно попросить сладостей, орешков, сухого варенья. В этой суете Архаров, глядишь, успокоится и позволит понять, что с ним такое творится.
Никодимка, похоже, ждал за дверью. Тут же, выслушав приказание, скрылся, явился так скоро, как будто поднос с апельсинами и конфектами стоял тут же рядом, на подоконнике. И его красивая физиономия выражала полное удовлетворение от происходящего: их милости Николаи Петровичи не простую девку к себе приблизили, а амурятся с настоящей мартоной, Марфиной выучки!
- Угощайся, Дуня, - сказал Архаров, собственноручно очистив ей апельсин. - А хочешь, Никодимка самовар вздует, кренделей притащит.
- Садись, Николай Петрович, - она уселась на постели, указала ему место рядом с собой и взяла апельсинную дольку. - Слыхал, кто к Марфе-то нашей приплелся?
Лицо у Дуньки при этом было хитрое-хитрое.
- Как не слыхать. Она этого купидона, поди, лет двадцать дожидалась, - отвечал Архаров.
Дунька рассмеялась.
- Ох, дождалась, ох, дождалась! - воскликнула она. - И сама уж не рада! Видел бы ты его, сударь!
- А ты видела?
- А я к ней по дельцу забегала, за травками, она хорошие травки знает… Гляжу - кавалер по горнице босиком ходит! Ахти, думаю, Клаварош-то отставку получил!
- Она тебе что-нибудь про Каина рассказывала?
- Раньше-то - да, только и речи, что о нем. Такой-то дивный кавалер! А теперь - только и шепнула, что вернулся…
- Ты, Дуня, вот что сделай. Ты к ней вдругорядь приходи, исхитрись, чтобы его не было рядом, скажи - о бабьих делах потолковать надобно, понимаешь? Расспроси хорошенько.
- А о чем расспрашивать-то?
- А о старых Каиновых дружках… Да и не только. Она мне костоправа присоветовала, деда Кукшу, так вот о нем - где квартирует, как сыскать. Что проведаешь - тут же ко мне беги, я в долгу не останусь.
Архаров здраво рассудил, что Каин вряд ли свяжет гостевание беспутной девки Дуньки с событиями в доме московского обер-полицмейстера.
- Коли просишь - схожу, разведаю. А долг вот чем отдашь… - тут Дунька призадумалась. - Хозяйка моя прежняя сгинула, госпожа Тарантеева. Как корова языком слизнула.
- На что она тебе? Или у господина Захарова плохо живется?
- Да нет, Николай Петрович, живется-то сытно… а только скучно…
- С той госпожой веселее, что ли?
- Так она ж актерка! - воскликнула Дунька. - Героинь на театре представляет! Кого я только дома не повидала, пока у ней служила! Она и меня обещалась выучить! И начала было учить, да пропала!
- Как пропала?
- Жила она на Сретенке в хорошем доме и меня туда привозила. А потом - нет ее и нет, нет и нет… Я туда ездила, так и не впустили. Привратник говорит - такая-де гостила да съехала. Я к ней на старую квартиру - и там ничего не знают. А она ролю учила, играть собиралась, сказывала - в новом театре на главных ролях будет. И пропала…
- Подобрал кто-нибудь твою актерку и увез, - сказал Архаров. - Это для них обычное дело.
- Нет, Николай Петрович, - твердо сказала Дунька. - Моя Маланья Григорьевна сказывала - скоро на Москве будет новый театр, и ей там обещали всех героинь играть. А я ее знаю, она, чтоб быть на первых ролях, всех любовников к черту пошлет! И она мне трагедию показала, с которой театр откроют. Раньше-то ей в той трагедии ничего не перепало бы, а теперь - саму княжну играть собралась.
- Новый театр? Что-то не слышал я про такое… разве что какой бешеный помещик из своих Степок да Акулек навербует Венер с купидонами да велит в гостиной плясать…
Домашний театр, по мнению Архарова, был глупейшей забавой, бездарным переводом денег, развращением дворни, особливо девок, которые вместо своих обязанностей твердили дурацкие вирши и скакали, задрав юбки.
- Да нет же, сударь, какие Акульки? Там славную трагедию ставить хотят! Видел бы ты, какие платья госпоже Тарантеевой для этой трагедии сшили! Не хуже, чем у государыни! - храбро заявила Дунька.
- Ну, стало быть, к богатому господинчику на содержание пошла.
- Да коли так - зачем же ей от меня-то прятаться? Я ж все ее затеи знаю!… - тут Дунька призадумалась. - А, может, и верно? Коли она в генеральши собралась - я для нее уже моветонное знакомство…
- Никодимка! Самовар тащи, дармоед! - крикнул Архаров, тем самым прекратив рассказ о госпоже Тарантеевой с ее главными ролями и новыми платьями.
Дунька надулась и потребовала, чтобы Архаров помог ей надеть и зашнуровать платье - хоть кое-как, только чтобы добраться до дому. Архаров запутался в шнурках и вынужден был звать на помощь камердинера. Никодимка помог, да заодно и выручил - спросил, не бежать ли за извозчиком.
Архаров понимал, что Дунька обиделась, сама уж не хочет оставаться, и чувствовал некоторую неловкость - любую другую девку выпроводил бы, не задумываясь, как ту же прачку Настасью, а вот с Дунькой так поступить уже не получалось. Причину ее обиды он, однако, не понял.
Но расстаться с ней так, как расставался среди ночи с прачкой Настасьей, он не мог. Дунька означала для него не только воплощенную возможность выплеснуть свою мужскую силу, эта девка задела душу - пусть даже самый краешек души, но для Архарова и это было много. Ровно настолько она прилепилась в душе, чтобы он мог честно себе в этом признаться. А вот коли бы она заняла чуть больше места - тут бы он и не пожелал знать правды… имел уж такой опыт неприятия правды, имел, куда от этого денешься…
- Ты, Дуня, еще приходи, - сказал Архаров, - ты будь без чинов… запросто…
Дунька, уже шагнувшая к дверям, обернулась, посмотрела на него внимательно, подошла. Судя по лицу, простила.
Что-то следовало сказать или совершить. Возможно, поцеловать. Но он не мог. Да и ей бы не позволил.
Дунька молча смотрела ему в лицо и дождалась - глаза встретились. Надолго. Он не думал, не ожидал, что когда-либо в жизни сможет вот так, длительно и спокойно, смотреть в женские глаза. А это оказалось возможно.
Странное чувство посетило архаровскую душу - то ли благодарность, то ли безмерное облегчение, словно у человека, сбросившего с плеч тяжкий груз. Оно продержалось ровно столько времени, сколько потребно для двух вдохов и выдохов, а потом растаяло.
- Бог даст, еще приду, - отвечала Дунька. С тем и ушла, не оборачиваясь. Никодимка поспешал впереди нее со свечой, и Архаров проводил взглядом улетающий, исчезающий в сумраке большого дома свет.