Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 74)
- Кто такова?
- То вашим милостям самим ведомо, - выкрутился Никодимка.
- Ты что же, болван, сразу ее в спальню впустил?
- А куда же еще? Сами же изволили!…
Сильно недовольный таким сюрпризом, Архаров быстро вошел в собственную спальню, намереваясь назвать ночную гостью любезной сударыней и тут же выставить ее вон, коли понадобится - в тычки. Он знал обыкновение московских, да и петербуржских чиновниц: коли муж попал в беду, пробираться в дом к человеку, решающему его судьбу, и на постели купить хоть какое послабление. Но сейчас в полицейской конторе как будто не было дел, связанных с чиновниками…
В спальне горели две свечи, а на постели сидела Дунька. На сей раз - не в сарафане, а в богатом наряде дорогой мартоны. То есть, не побоялась, что ее похождение сделается известно господину Захарову.
- Не бей Никодимку, Николай Петрович, я ему сказала, будто ты сам велел мне прийти, - объяснила она.
- Да Бог с ним…
Никодимка застрял было на пороге, но Архаров махнул ему рукой, и камердинер, войдя, принял на руки сброшенный обер-полицмейстером тяжелый кафтан, тут же помог вдеть в рукава большущий розовый шлафрок. И исчез.
- Иди, сударь, сюда. Сядь тут.
Архаров послушался. Грузно сел рядом. Положил кулаки на колени. Дунька была какая-то странная - невеселая, готовая на что угодно, лишь не на амурные шалости. Сдвинутые брови ему сильно не понравились - такой он эту девку еще не видывал.
- Дай денег, - сказала Дунька.
- Сколько?
- Сколько-нибудь. Пятак. Грош.
Он вынул из кармана кошель, положил ей на край юбки.
- Бери сама.
Дунька выбрала самую мелкую монету, посмотрела на нее задумчиво.
- Видишь - взяла.
- Вижу.
Она запустила кошельком в стену, деньги полетели по всей комнате. Монетку же сунула в ложбинку низко открытой груди, под большой зеленый бант.
- Коли ты таков… пусть будет за деньги!
Архаров даже не понял сперва, что это за умственный выверт. И молчал, соображая, пока не вспомнил, как пытался расплатиться с Дунькой браслетами. Еще раз спросил себя, чем мог ее обидеть в тот вечер, - и сам себе доложил, что обижаться ей не следовало, а коли браслеты плохи - так и сказать.
Однако до сих пор девка вела себя вполне разумно, ничего лишнего не выделывая… так чего же вдруг примчалась?…
- Зачем я тебе, Дуня? - спокойно, словно в благопристойной беседе, спросил Архаров.
- Кабы я знала… А что, не хочешь? Не угодила?
- Угодила…
- А ты, сударь, закрой глаза и думай, будто это она, - вдруг решительно предложила Дунька. - Нельзя же столько времени в себе эту амурную дурь таскать! Она же тебе жить не дает! Разве я не вижу?
Это был второй умственный выверт, требующий хоть недолгого размышления. Во-первых, что Дунька назвала амурной дурью? Во-вторых, откуда Дунька взяла, будто Архарову нечто мешает жить? И что за «она»?…
Коли бы такое брякнул Левушка, Архаров бы тут же отвечал, что ту французенку из ховринского особняка давным-давно позабыл. Дуньке же знать про Терезу Виллье вовсе было неоткуда - и точно ли она имела в виду эту давнюю занозу, сидевшую в душе незримо, ощутимую лишь изредка, и всякий раз - как если бы накатывала тоска о несбыточном?
Архаров хотел было сказать девке, что она вконец сбесилась, но промолчал. Не пожелал докапываться, как и что ей сделалось известно. Ни к чему это было… особенно сейчас…
- Устала ты, гляжу, от своего сожителя, - почти по-товарищески сказал он.
- Да ну его. Ему немного и нужно… Иди ко мне. Ну, иди.
Она встала, повернулась к нему спиной - и он увидел, что шнурование уже ослаблено, совсем немного требуется, чтобы высвободить Дунькин стан, чтобы платье рухнуло, шурша, к ее ногам, а сама она вышла из голубовато-зеленых волн и белых кружев, как Венера из морской пены. Вот разве что на Венере не было тонкой вырезной рубашечки по колено, с рукавом по локоток.
Он справился не сразу - ему редко доводилось раздергивать дамское шнурование. Дунька же, отпихнув ногой платье, опять села на постель - изогнувшись и облокотившись о подушку.
- Подвинься, Дуня, - сказал Архаров, закинул на кровать ее ноги, стряхнув с них сперва башмачки, и сам лег рядом на левый бок. Но ласкать все не начинал. И она тоже не спешила.
Архаров видел, как меняется ее лицо. Злость первых минут встречи прошла - Дунька расслабилась. Она не услышала того, что было бы ей неприятно, и даже одержала какую-то свою, крошечную, невразумительную, бабью победу.
- Вот чудно, - заметила она. - Мы с тобой как сто лет назад повенчаны. Вот сейчас потолковать о хозяйстве да и задремать потихоньку.
Архаров удивился - ему на ум пришло то же самое. Приподнявшись на локте, он посмотрел на Дунькино запрокинутое лицо. Нет, она не хотела сейчас амуриться, она чего-то иного хотела, неужто разговоров?
- Коли тебе охота о хозяйстве… Прачка у меня сбесилась. Для людей прачку держал, Настасью, она не справлялась, белья много, еще одну взял - Авдотью, хотел ее за Тихона отдать, а она себе любовника завела, стала к нему бегать.
- А много у вас стирки?
- А посуди сама - двенадцать человек дворни. На меня, на Меркурия Ивановича и на Сашку Михеева жена Дарья стирает, она же тонким столовым бельем заведует.
Дунька устроилась поудобнее, распахнула на Архарове розовый кафтан и забралась в него, накрылась огромной толстой полой.
- Как тепло, - сказала она мягким, засыпающим голосом. - Ты сказывай, сказывай. Я слушаю.
- Про прачку, Дуня?
- Можно и про нее.
Дунька прижалась, как малое дитя, и коли правда, что в таких случаях налетают амуры с луками и ядовитыми стрелками, то в архаровской спальне тем часом не было ни единого. Архаров рассказал про новые стулья, про Никодимкино злоумышление купить большой серебряный сервиз из полусотни предметов, чтобы было как в богатых старинных фамилиях, про лошадей, про дырявую крышу в каретном сарае. Она слушала, спрашивала, дала дельный совет - где взять серебро, чтобы без обману. А потом как-то неожиданно подалась наверх и уложила его крупную голову к себе на плечо.
- Вот так, - сказала. Он ждал еще слов, но она задумалась. И трудно было понять, чего ей в конце концов надобно.
Это сделалось ему подозрительно.
Женщина ни о чем не просила и ничего не брала - спрятанный на груди пятак не в счет. Сколько он знал свет, всякая женщина чего-то от него - да хотела. Матушка - примерного поведения, молодая нянька Акулька - чтобы молчал о ее шашнях с конюхами, тетка Авдотья Борисовна - чтобы при каждой визитации слушал, как она государю Петру Алексеичу чарку водки выносила и поцелуя в уста сподобилась.
Знакомая сводня в Петербурге просила и брала деньги. Дамы в светском обществе ничего от него не просили и не желали - это и на высокомерных личиках было написано. Ну так ни одна ж и не забралась к нему в постель, как сейчас шалая Дунька.
Чего ж она хотела, чего добивалась? Известных приятных действий? Так нет же, даже не пыталась его расшевелить. Может, все-таки нужно было настоять и дать ей деньги? Крикнуть Никодимку, чтобы подобрал разлетевшиеся из кошелька монеты?…
Неприятно пребывать в таком озадаченном состоянии, лежа на постели с двадцатилетней красавицей, которой почему-то пришла охота болтать о прачках и столовом серебре.
Может, ее Марфа чему-то этакому обучила, подумал Архаров и вдруг понял: ловушка! Не может быть столь расслабляющих бесед, заменяющих в постели все иное, не должно быть! Дунька хитрит, чего-то ей все же надобно, хотя по лицу не скажешь… впрочем, притворство у этих девок - в крови…
Он забарахтался, освобождаясь от подбитого мехом кафтана. Дунька пискнула - и тут же настал ее черед. Архаров высвободил ее тело настолько, насколько было ему необходимо, и взялся было домогаться, но она удержала его, а руки у девки из Зарядья, которая с детства и вилами в хлеву намахалась, и вязанки дров привычна таскать, сильны. Дунька остановила его, упершись в плечи и глядя снизу с удивившей его тревогой. Он знал, что орудует правильно, как оно и полагается с девками, однако Дунькин взгляд смутил его.
Вдруг стало ясно: она, как и он, способна читать по лицу. И полагает, будто на широком тяжелом лице любовника написано: он в растерянности, он не выдержал необъяснимого тепла, возникшего между ними двумя, он не в состоянии держать оборону и потому в панике переходит к жестокому нападению.
Объяснять Дуньке, насколько она ошибается, Архаров не мог и не желал. Ее догадка была оскорбительна, а почему - он докапываться опять же не желал. Он страсть как не любил открывать в себе слабинки и достойные сожаления душевные загогулины. И потому он сломил легкое сопротивление, он всего себя выплеснул в бездумном торжестве мужской силы и потом только совесть подсказала: коли не денег, хоть поцелуя не пожалей, дурень.
Он, уже расположившись хоть немного полежать рядом с Дунькой без движения, приподнялся на локте и чмокнул ее в щеку.
И этот приятельский жест был для него самого необычайно странен. Как если бы только что не было всей пылкой суеты, на несколько минут объединяющей мужчину и женщину, как если бы продолжалась занимательная беседа о простых вещах.
- Вот как ты, оказывается, целуешься, - прошептала Дунька. - А хочешь - научу?
- В иной раз.
И впрямь - только того недоставало, чтобы девка обучала его этому мастерству!
Архаров хмыкнул - сам себя поймал на логической неувязке. И впрямь, не у мужчин же брать уроки. Эти дела вызывали в нем брезгливость, хотя был случай, было легкое помутнение рассудка…