Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 27)
Клаварош сперва было растерялся, он вовеки не задумывался о том, что глаголы и существительные сочетаются по каким-то законам, но потом его осенило.
Недоросля кое-как учили арифметике и фехтованию. А клинком француз смолоду владел неплохо. Это было то неправильное фехтование, допускавшее и удары эфесом, и удары ногами, которому его обучили сомнительные приятели, гроза ночных улиц и будущие каторжники. Однако Клаварош вполне мог преподать азы обращения со шпагой любому дворянскому отпрыску. Зная за собой такие способности, он начал со знакомства с полупьяным немцем, искренне считавшем себя учителем фехтования, и вскоре об их учебных поединках донесли хозяину дома. Тот пришел полюбоваться - и в тот же день немец был отправлен поискать ветра в поле. Клаварош же завел правило - на уроках фехтования объясняться лишь по-французски. Вскоре воспитанник стал трещать не хуже столичного петимерта - к преогромной радости своей многочисленной родни. О грамматике никто и не помышлял.
Клаварош полагал, что все в его жизни определилось, и надолго. Он даже подумывал о женитьбе - но как-то все откладывал и откладывал эту затею. Пока не рухнуло на Москву моровое поветрие и он, не вовремя затеяв менять хозяев, не остался брошен на произвол судьбы в городе, который все еще оставался для него чужим, хотя русскую ручь француз освоил неплохо.
Прибившись к шайке мародеров, он сумел уцелеть сам и спасти дочку своей крестной. И, чудом избежав расстрела, он вдруг понял - пора молодой удачи завершилась, настало время покоя, настал неторопливый спуск с вершины вниз, главное - чтобы он растянулся на предельно возможный срок. Потому и в полицейской конторе Клаварош старался устроить себе уютное местечко - без лишней беготни. Потому и принял авансы увлеченной Марфы - союз с ней, хотя и без венца, обещал тихую пристань, к тому же Клаварош был уверен, что, начнись у него предвещающие старость хворобы, Марфа о нем позаботится.
А им уже пора было объявиться - француз, увы, приближался к полувековому рубежу. Мало того, что руки и ноги стали особенно остро воспринимать холод - так Клаварош еще и превосходно знал теперь, где именно у него расположено сердце.
Сейчас оно сидело там, в непостижимой глубине, тихо, но с утра, когда только зашла речь о рейде, дало о себе знать не то что болью - скорее уж страхом, возникающим всякий раз, как просыпалось за грудиной нечто ощутимое. И Клаварош, покачиваясь в седле, прислушивался к себе - все ли в груди благополучно…
- Куда далее, мусью Клаварош? - спросил подпоручик Иконников. Он тоже был не слишком рад ночному рейду, однако с Архаровым не поспоришь.
Клаварош пожал плечами. Далее - следовало ждать Федьку или Демку с донесением. Но оба куда-то запропали. На сей предмет была договоренность - подождав, двигаться по следам. Оставалось только решить с Иконниковым - довольно ли ждали.
- Так что же? - не унимался подпоручик. - Пойдем, благословясь? Пока людей не поморозили.
- Пойдем, - согласился Клаварош. Ему не хотелось ничего решать и отвечать за решение. А хотелось ему в тепло. И чтобы это «тепло» было подальше от Москвы. Распоряжение Архарова он считал глупым - что, в самом деле, за грудные младенцы Федор Савин и Демьян Костемаров, коли к ним приходится приставлять гувернера? Особливо Савин - сколько ж можно жить на свете без царя в голове?
Не то чтоб Клаварош недолюбливал Федьку - а просто мог бы сейчас вместо рейда уже умиротворенно дремать на широкой кровати в розовом гнездышке Марфы, казавшемся мерзнущему французу истинно райской обителью. Да еще и горячая пышная Марфа, все в постели проделывавшая с завлекательным смехом…
Они послали коней вперед и, колено к колену, поехали шагом туда, куда отправились вслед за беглецами Федька и Демка. Драгуны, так же попарно, двинулись за ними, тихонько переговариваясь. Самая последняя пара везла потайной фонарь - на всякий случай.
Клаварош молчал, пребывая в некой полудреме, молчал и подпоручик - рассуждать пока было не о чем.
Таким бессловесним манером отряд добрался до кладбища и, сообразно глубоким следам на снегу, повернул налево. Клаварош вглядывался в следы, как будто хотел по ним прочитать ход мыслей Федьки и Демки…
- Это что еще такое? Нагнали, что ли? - вдруг спросил Иконников. - Мусью Клаварош!
Но француз и сам увидел разрытый снег. Там точно была драка!
- Васильев, сюда с фонарем! - позвал подпоручик.
Тут же явился свет, погулял по месту схватки и выловил темные пятна. Кто-то из драгун по приказу подпоручика спешился и поднял кровавый ком снега.
- Это что же? Они их нагнали? - спросил растерянно Иконников. - Мусью Клаварош, какого черта?!
Француз выразительно пожал огромными плечами - он тоже не мог понять, что тут произошло. Догонять и бить беглецов решительно незачем. Если даже беглецы учуяли погоню - то, чтобы напасть на архаровцев, им непременно следовало сесть в засаду. А какая засада на открытом месте?
От двух квадратных саженей снежного месива вели два следа. Клаварош взял у Васильева фонарь, сделал рукой знак, велевший драгунам оставаться на месте, и поехал вдоль того, что оказался ближе к копытам его коня. Оказалось - через три десятка шагов следы слились в один. Француз задумался.
Когда полицейские драгуны выехали на открытое место и обнаружили след, как бы оставленный одним человеком, топавшим в огромных и широченных валенках, это никого не смутило. Было ясно - кто-то из беглецов первым шел по снежной целине, второй - за ним, след в след, и далее точно так же, сберегая силы, шагали Демка с Федькой, дело понятное, ямины в снегу от такого с ними обращения делались куда больше человеческой ноги и в лаптях, и в валенке.
А вот дальше было дело непонятное. От места схватки вели большие следы и следы поменьше. Большие Клаварош назвал бы «спокойными» - люди шли размеренно, равномерно чиркая подошвами по снегу, прежде чем опустить ногу на всю его глубину. А те, что поменьше, показывали явное беспокойство - человек бежал, спешил, взрывал снег, так что между яминами были рваные канавки. Потом же этот суетливый человек, найдя большие ямины, опять пошел след в след - очевидно, продолжал погоню…
Клаварош хмыкнул - что-то тут неладно. Он не был охотником, но в домах, где служил гувернером, ему доводилось беседовать с хозяйской челядью о самых разных вещах, и про зимнюю псовую охоту он наслушался немало. Были бы тут сейчас те знатоки заячьих, лисьих и волчьих следов, которые так увлеченно хвастали своими подвигами, они бы уж разобрались…
Задачка перед Клаварошем встала почти арифметическая: сколько человек оставило крупные следы? Ежели трое, а четвертый бежал следом и потом уж присоединился к общей цепочке, то что означают разрытый снег и окровавленные комья? А ежели двое? Шли двое, за ними побежал третий, вопрос: куда подевался четвертый?
Нехорошее подозрение проснулось в Клаварошевой душе.
И это подозрение нуждалось в немедленной проверке.
Едва ли не десять лет прожив в гувернерах, Клаварош насмотрелся на мелкие домашние интриги. Он и по природе был сообразителен, а тут еще такая школа тайных и явных козней и в мужском, и в бабьем исполнении. Поэтому все взаимоотношения в полицейской конторе были ему видны так же отчетливо, как ежели б архаровцы еженедельно приходили к нему на честную исповедь. Он просто не придавал им особого значения.
О том, что Демка Костемаров косо смотрит на Федьку Савина, Клаварош знал, и причину тоже знал. Архаров по своей природной осторожности все еще не слишком доверял Демке и не давал ему ходу вверх. Федька же, простая душа, вдруг оказался у обер-полицмейстера в фаворитах (про попытку спасти Архарова от покупки зачумленного товара Клаварош не знал). Демка видел, что творится несправедливость: он по своим умениям и талантам стоял куда как выше Федьки. И порой в нем это недовольство просыпалось довольно заметно.
Пожалуй, было весьма рискованно посылать Демку с Федькой вдвоем туда, где им придется делать общее дело и принимать общие решения. Может, это и имел в виду Архаров, отправив в рейд Клавароша?
Клаварош понимал, как получилось, что этим двум пришлось работать в паре. Демка мог искусно подладиться к беглецам, Федька же рвался узнать, как в кучу награбленного добра угодил злополучный медальон. Но от понимания Клаварошу что-то не делалось легче.
Он развернул коня и поехал назад, где ждали его, сгрудившись у места непонятной схватки, драгуны.
- Стоять всем тут, - сказал он Иконникову. - Господин подпоручик, извольте ехать со мной.
Клаварош здраво рассудил, что драгунский офицер не мог ни разу не побывать на псовой охоте - все ж таки он из здешних дворян, а охота у русского помещика - любимейшая утеха. Коли в лес не выбраться - так хоть из окошка ворон пострелять.
Но, когда они вдвоем отъехали на несколько шагов, Клаварош понял свою ошибку.
Чуть ли не три десятка драгунских лошадей, пройдя по следам, оставленным беглецами и архаровцами, совсем их затоптали.
- Ну, что? - спросил подпоручик. - Теперь куда?
Клаварош молча поехал назад, светя фонарем на взрытый копытами снег. Поручик остался ждать - он не понимал странных маневров француза.
Любопытно, что и сам Клаварош не мог бы определить, что именно надеется найти. Ему только было здорово не по себе - он не уразумел вовремя, чего от него хочет Архаров. Обер-полицмейстер, очевидно, хотел, чтобы Клаварош ни на шаг не отпускал от себя Федьку. На первый взгляд - совершенно дурацкая затея! А как посмотришь на следы, на окровавленный снег, так и поймешь - следовало, втихомолку навешивая на Архарова всех французских дьяволов и приправляя эти словеса французским же дерьмом, впрямь идти с Федькой к «куме», а не сидеть с обиженной рожей в седле, прячась от ветра за драгунскими епанчами.