Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 128)
Архаров увидел, как Дунька глядит на большие двери театра, и понял - едва выведут бунтовщиков и начнут выпускать московских бояр, как она ринется отыскивать актерку. Не сомневаясь, что князь успел прикончить невольную участницу своих опасных проказ, Архаров решил отвлечь Дуньку и избавить ее от общества покойницы.
- Показать можешь? - спросил он.
- Могу.
- Пойдем.
Дунька посмотрела на него недоверчиво - ей казалось, что довольно послать туда кого-нибудь из мужчин посильнее, чтобы выломать двери. Но коли самому обер-полицмейстеру угодно - пусть прогуляется, ему не вредно!
- Тучков! Не выпускай бояр, покамест я не вернусь! Князя тоже придержи. Кто там из наших? Ваня! Клашка! Клаварош! Ступай с нами, мусью.
Удивительно, но заколоченный дом нашли без затруднений.
Стоило заговорить о том, что двери так просто не вышибешь, внутри опять хрипло заголосил мужчина.
- А доски от окон мы запросто отдерем, - предложил Клашка. - Угодно, ваша милость?
- Отдирайте. Поглядим сперва, кого там черти гребут. Может, и выпускать его не стоит, - пошутил Архаров, не стесняясь Дунькиного присутствия - она от него в постели еще и не то слыхала.
В четыре руки высвободили одно окно. Оно тут же распахнулось.
В окне, как в портретной раме, стоял молодой кавалер и молча таращился на Архарова, а тот - на него.
И тут же рядом с кавалером появилась женщина. Она тоже уставилась на обер-полицмейстера - и вдруг беззвучно прешептала три не то четыре слова. Может, молитву, может, иное…
Архаров узнал ее, узнал бледное лицо, упрямо выдвинутый вперед подбородок - примету хорошей певицы, и черные курчавые волосы без всякой пудры, дико торчащие из-под дорогой наколки с лентами и кружевами, узнал тоже.
А быть рядом с этой женщиной мог лишь один человек - молодой граф Ховрин, приятель Горелова и непременный участник его проказ.
То, что накрыло с головой обер-полицмейстера, не было обычной растерянностью. Знай он заранее, что увидит Терезу Виллье в обществе Мишеля Ховрина, уж что-нибудь бы придумал - послал бы вместо себя поручика Тучкова, что ли, и соратник заговорщика исправно был бы препровожден на Лубянку. Но сейчас Архаров знал и понимал лишь одно - руки у него связаны. Кем связаны, почему, за какие грехи - понятия не имел. И, право, охотнее бы вернулся на сцену в тот миг, когда толпа уже готовилась брать ее приступом, а Шварц с подручными и с канцеляристами еще только пробирались вслед за Дунькой по закулисным закоулкам.
Положение спасла Дунька. Она вышла вперед и, мало беспокоясь о пленниках, захлопнула оконную створку. Затем повернулась к Архарову с таким видом, что он счел за нужное отступить на два шага.
- Ваша милость, велите, что надобно сделать, мы здесь сами управимся, - сказал Клаварош, прекрасно понявший все тонкости этой сцены.
- Пойдем, сударь, к театру, - добавила решительная Дунька. - Там вас, поди, обыскались.
Кабы не было рядом Вани Носатого, Клашки Иванова, Клавароша - взяла бы обер-полицмейстера за руку и повела за собой, как водят дитя.
Дунька была проста душой, но Марфа привила ей разумную осторожность в отношениях с бабами. Проказы госпожи Тарантеевой тоже способствовали Дунькиному образованию. И сейчас в душе у нее проснулся крошечный такой часовой, обязанность коего - при опасности трубить тревогу. Все, что было связано с Терезой Виллье, таило в себе угрозу для Архарова - и Дунька ощущала эту угрозу, как иные ощущают течение подземных вод и биение подземных ключей.
Архаров трусом не был, нет… и все же пошел прочь, не желая ничего предпринимать, а Дунька еще обернулась, посмотрела на закрытое окно, словно бы говоря взглядом Терезе Виллье: вот только сунься к нему, вот лишь сунься…
- Надобно Шварца звать, - сказал Ваня.
- Я того же мнения, - отвечал Клаварош. - Будьте тут, я приведу его.
Француз тоже не хотел видеть неразумную дочку своей крестной. После тех наставлений, что он сделал Терезе ради ее же блага, обнаружить ее в трех шагах от мятежного театра, по непонятной причине запертую наедине с пособником шулеров и лучшим приятелем заговорщика Горелова, - это могло бы разозлить и куда более спокойного человека, чем Клаварош. Докапываться до подробностей и исследовать ход мыслей Терезы, приведших ее сюда, он совершенно не желал. Коли ей угодно жить в окружении сплошных неприятностей - ее воля…
Шварц, услышав краткий, но весьма сердитый доклад, призадумался. Он понимал, что соваться к Архарову с вопросами о судьбе француженки просто опасно - кулак у него опять окажется быстрее здравого рассуждения… Следовало решать самому.
Решение было простым и блистательным.
- Ничего не трогать, окно забить, - распорядился он. - Оставить возле дома засаду. Может статься, тот, кто их туда запер, за ними явится - и мы узнаем много любопытного. Макарка, Максимка, ступайте сюда.
- А когда не явится?
- Тогда и будем думать далее. Позаботься, сударь, чтобы им прислать хлеба и напитку какого придется.
Архаров заметил, что Клаварош совещается со Шварцем, и понял - подчиненные решили избавить его от докуки. Вмешиваться не стал: Шварц не дурак, и как решит - так пусть и будет. У обер-полицмейстера была другая морока - вывели наконец связанного князя Горелова. Князь высказывался в том духе, что знать ничего не знает, ведать не ведает, а на сцену вышел, дабы завершить трагедию поучением, сие на театре именуется эпилогом.
- Актерку заколоть велел тоже в поучение? - спросил Архаров и показал на двери, из коих как раз выносили тело госпожи Тарантеевой, исполнившей сегодня самую блистательную свою роль.
- Твои, сударь, люди вокруг нее стояли! - огрызнулся князь.
Докладывать, что главная свидетельница ночной беседы с замаскированной дамой спрятана в доме князя Волконского, Архаров не стал - решил приберечь козырь до нужного времени.
- Тимофей, сопроводи его сиятельство в карету, - обер-полицмейстер показал на тот экипаж с решетками на окнах, который прибыл вместе с драгунами и архаровцами. Другой был предназначен для Шварцевых подручных и канцеляристов.
- Ваша милость, никак нельзя… - отвечал, несколько смутившись, Тимофей.
- А что такое?
- Ваша милость, мы трех иноков из Сретенской обители-то привели, а в конторе ни души, подвалы заперты, один старик Дементьев, и тот знать ничего не желает, - как всегда, рассудительно и последовательно начал Тимофей. - Ну, куды их девать? С собой взяли… вон они там, в карете, и сидят…
- Прелестно, - произнес Архаров и вспомнил древнюю загадку про волка, козу и капусту. Теперь следовало так исхитриться, чтобы князь не имел возможности побеседовать со своими сообщниками.
Обер-полицмейстер едва ли не на пальцах принялся считать количество тех, кто нуждался в экипажах, включая раненого в ногу Ушакова и Захара Иванова, который прискакал сюда верхом, но после неудачного падения с театральной лестницы в седло садиться отказывался. У него уж образовалось было какое-то окончательное число, и вдруг он вспомнил, что не посчитал самого главного участника событий - самого себя…
Архаров расхохотался.
- Недоросля! Вернуть! - сквозь смех приказал он.
И то - нелепо, чтобы Вельяминов добирался домой один в роскошном экипаже, а обер-полицмейстер - в компании Шварцевых кнутобойцев. Опять же, Дунька, которую неплохо бы сдать с рук на руки ее покровителю. Ибо служба отечеству может ей выйти боком - не найдя ее дома и допросив прислугу, господин Захаров может и лишить девку своей благосклонности.
Театральный разъезд знатных особ походил на повальное бегство - никто не ждал на крыльце, пока выкрикнут его карету, пока она подъедет по плавной и широкой дуге, дамы и господа сами побежали в аллею рассаживаться и подняли там немалый шум - экипажи при выезде мешали друг другу, пугались кони, ругались и едва ли не бились на кнутах кучера. Архаров глядел вслед быстроногому Никишке, побежавшему звать недоросля, и вдруг понял, что никуда отсюда не поедет - хоть за ним пришли ту карету, в коей государыню везли на коронацию.
Он перестал слышать гомон, перестал слышать и голоса архаровцев. Он просто стоял - сам с собой, вне суеты, как иногда стоит победитель, даже не пытаясь осознать свои труды, а просто дыша и глядя вперед бессмысленно.
Правая рука сжалась в кулак - ей недоставало эфеса офицерской шпаги. Глаза прищурились - день, уже катившийся к вечеру, был избыточно ярок.
И если бы кто сказал Архарову, что он-де перенесся в минувшее, в ночь, в ховринский особняк, где в трех шагах от мародеров, ведомых к расстрелу, клавикорды вызванивают Моцарта, он бы даже не понял, к чему это, для чего слова.
Он стоял, не ощущая решительно ничего, и только закаменел правый кулак, только глаза, избегая света, прищурились, а голова клонилась все ниже и ниже. А как еще прикажете стоять победителю? Именно так - потому что впереди прорва малоприятных, но неотложных дел.
У дома Волконского, как всегда, народу была труба нетолченая, и Архаров даже порадовался, что велел привести для себя с Пречистенки Фетиду, а для Левушки - Агата. Они без затруднений подъехали к крыльцу.
- Глянь, Николаша, пожар! - Левушка указал на окна, в коих отразился закат.
- Сплюнь, - хмуро посоветовал Архаров. - Ч-черт, примет кто-нибудь лошадей? Или на крыльцо верхом взъезжать?