Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 127)
Он сошел с крыльца, и тут же мимо него сбежали канцеляристы, тяжко протопал Вакула. Архаров молчал и весь отдался одному несложному действию - вдыхал и выдыхал живой воздух…
Это было диво невозможное - после почти казарменных ароматов Рязанского подворья, после Пречистенки, где стены все еще порой источали сырость, а кухонные запахи доплывали до третьего жилья, даже после апартаментов Волконского, где княгиня с княжной жгли курения, после московских улиц, редкая из которых не была одновременно сточной канавой для позабывших выстроить на дворе нужник москвичей, ощущать дыхание некошенного луга, вовсю цветущего шиповника, медоносных трав. А лицо ощутило совершенно позабытый жар солнечных лучей.
Рядом оказалась Дунька - разумеется, с обнаженной шпагой. Но он ее не заметил. Ему необходим был этот миг передышки - и он отдался мигу бездумно и даже слепо - непривычно яркое солнце заставило его зажмуриться.
- Николаша! Там скачут! - воскликнул Левушка. - Бежим! В парк!
- Пустое, Тучков, наши это…
- Извольте отойти, сударь, - строго сказал Шварц. - От его сиятельства всего ожидать возможно.
Архаров неторопливо пошел в тенистую аллею.
Он оказался прав - это явились полицейские драгуны, и с ними - архаровцы. И был сдвоенный выстрел, и было явление обер-полицмейстера подчиненным из-за кустов шиповника, и краткая диспозиция захвата театра вместе с его населением. Неугомонный Левушка убежал командовать штурмом парадного подъезда, Демка возглавил команду, которая вошла с черного хода. Остались возле черной кареты и привязанных к чему попало коней Шварц, Дунька, раненый Ушаков да кнутобойцы. Еще Архаров удержал Тимофея Арсеньева.
- Что оружие?
- Не извольте беспокоиться, ваша милость, оружие мы привезли в полицейскую контору. Да только попали впросак - там один старик Дементьев сидит, как сыч в дупле. Фузеи-то мы занесли, а пленников девать некуда было, подвалы-то Шварц запер, уходя…
- Иноков, что ли, привели?
- Троих, ваша милость.
- И куда девали?
Тимофей замялся.
- Ну?
Дунька вроде и слушала их - и не слышала. Что-то ее беспокоило, сильно беспокоило, и она никак не могла вспомнить - было же на сцене старого театра нечто сомнительное, отозвавшееся сейчас тревогой, но когда, как, с кем? Серебряный круг, круг тусклого серебра посреди сцены…
Вдруг она сообразила и поспешила к черному ходу.
В театре коли что и делалось, то снаружи все равно было не разобрать. Кстати, и выстрелы, выбранные в качестве знаков, оказались на деле едва слышны - хотя, зная обстоятельства, можно было понять, что в зале кто-то стреляет. Но выстрелы ее не пугали - Дунька даже вообразить не могла, что есть на свете оружие, способное убить ее.
- Ты куда, сударыня? - окликнул бдительный Шварц. - Стой, сударыня!
- Авдотья, куда понеслась? - крикнул и Ушаков.
- Маланья моя Григорьевна! - обернувшись, отвечала Дунька. - Убьют же дуру!
- Точно! - согласился Архаров, неприятно удивленный тем, что сам он напрочь позабыл об актерке. - Дуня, стой. Коли убили - так уж мертва, и ничем ты не поможешь.
- Ты же сам, сударь мой, посылал меня, чтоб ее спасти! - и Дунька устремилась к крыльцу.
Ваня Носатый оказался быстрее всех - схватив девку в охапку, отнес ее к карете, где сидел Ушаков.
- Не скедись, карючок, - сказал он гнусаво. - Тут уж Стод один властемен… не журбись…
- Ишь, талыгай-то наш остремался… - шепнул Ушаков. Ваня покачал головой.
Они уже довольно знали командира, чтобы по голосу, чуть выше обыкновенного, по неподвижному лицу понять - он поймал себя на ошибке и сильно этим недоволен.
Прибежал Максимка-попович, веселый, даже счастливый - не каждый день выпадет столько радости, и тайный склад оружия вычистили, и театр приступом взяли!
- Господин Тучков вашу милость спрашивать изволит - знатных господ куда девать?
- В нижний подвал! - тут же вместо Архарова ответили трое: Тимофей, Вакула и Кондратий.
- Кыш! - сказал им Архаров. - Передай - пусть рассядутся по экипажам да и катят прочь. Более от них вреда не предвидится. Князя взяли?
- Орал благим матом, ваша милость. Канзафаров его ловко связал. Сказывал, так его баранов перед стрижкой вязать учили.
- Прелестно. Немца взяли?
- Какого немца?
- Брокдорф ему прозвание.
- Прикажете искать?
- Ищите и его, и… и графа Ховрина. Непременно он где-то тут поблизости. Ступай.
Отправив Максимку, Архаров повернулся к карете и увидел, что Дунька плачет, а Вакула, зверообразный монах-расстрига, подобранный Шварцем лет десять назад в совершенно непотребном состоянии, что-то ей тихонько втолковывает.
Странное зрелище представляли они - Шварцевы кнутобойцы, взятые из подвала кто в чем был, Вакула - так вообще в подбитом ватой зимнем подряснике, окружившие стройного пажа в голубом кафтанчике. Сам Шварц - и тот глядел на них озадаченно.
- Так-то, черная душа, - сказал ему Архаров. - Пойти поглядеть, что ли, как бояре разъезжаются?
- Видеть вашу милость - сие было бы им весьма полезно, - отвечал немец. - Однако надобно подумать, куда девать пленников. Их будет, статочно, не менее полусотни.
- Брокдорфа - в карету… Кондратий! - позвал Архаров. - Это ты ведь осенью Брокдорфа на улице опознал?
- Я, ваша милость.
- Он, может, среди этих господ затесался и под чужим именем нам представится. Поди всех огляди. Карл Иванович, немцев надобно отделить и допросить особо, может, даже по-немецки. Хорошо бы среди них отыскался Лилиенштерн! По всем приметам он должен тут быть. И дурак Вельяминов!
Конечно, следовало подойти к Дуньке и как-то ее утешить, но Архаров подумал - и решил, что незачем. Девка пережила чуму, потеряла родню и подруг - теперь-то чего утирать ей слезы? Жизнь такова, что не первую свою потерю и не последнюю она оплакивает, опять же - актерка, вечная содержанка, почитай что зазорная девка, было б о ком слезы лить…
Он подумал - и пошел в обход здания к парадному подъезду. Тимофей сразу же двинулся следом.
Там драгуны уже выводили бунтовщиков. Кондратий глядел на них пристально, хмуря брови, но молчал. Не узнавал, выходит, своего Брокдорфа.
- Надобно карету подогнать, - сказал, подойдя, Левушка. - Чтобы его сиятельство с крыльца - да в карету.
Тут с крыльца свели Вельяминова.
- Эй, этого - сюда! - крикнул Архаров. И, когда перед ним поставили недоросля, некоторое время глядел на него хмуро, даже с известным презрением.
- И что это тебя, сударь, вечно в какую-то помойную яму нечистый заносит? То к шулерам, то к бунтовщикам? - спросил он наконец.
- Ваше сиятельство, не знал я! - с перепугу произведя Архарова в княжеское достоинство, выкрикнул Вельяминов.
- Вот и обезьяна не знает, не ведает, кому и за какие деньги ее продадут. Отпустите дурака. Еще слава Богу, что тетушку Хворостинину сюда не притащил. Каюк был бы старушке.
Петиметр, ощутив свободу, попятился - да и кинулся бежать в аллею, к своему экипажу.
Архаров невольно вспомнил ту давешнюю петербургскую мартышку на крыше. Точно так же, поди, улепетывала от лакеев…
Следовало бы, наверно, хоть слово благодарности сказать ветропраху - все ж именно он помог забраться в мятежный театр. Но Архаров, как всегда быстро, решил, что освобождение и есть сейчас наилучшая благодарность, чего еще словесные реверансы затевать?
- Тимоша, едем в контору. Раздобудь для меня экипаж.
- Нет! - возразила вновь оказавшаяся рядом Дунька. - Тут еще что-то, человек взаперти сидит, вопит…
- Какой человек, Дуня?
- Там. В парке, в заколоченном доме.
- Человек в заколоченном доме вопит? Тебе не померещилось?
- Нет, сударь, - отвечала Дунька. Выплакавшись, она сделалась сердита и глядела на Архарова с великим недовольством.
- И где ж тот дом?
Дунька задумалась.
Коли бы аллеи были прямые - она бы могла указать точно. Но кривизна аллей и их сложные перекрестки были виной и тому, что не нашли впопыхах извозчика в боскете, и не смогли вовремя увезти актерку. Теперь же, поди, и увозить было некого - разве что в храм Божий, на отпевание.