Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 120)
- Чертова девка! Гаврюшка, коли не сыщется - запорю! - говорил он стоящему перед ним на коленях человеку, одетому невоообразимо - в длинный красный кафтан с большой кирасой поверх оного, в горностаевую мантию весьма потрепанного вида, на голове же у человека была помесь короны и шлема с перьями, застегнутого под подбородком. - А барин твой еще добавит!
- Батюшка, ваше сиятельство, мы первую сцену с Ксенией проходили, а потом мне еще сцену с Парменом пройти следовало, а с Ксенией вот Андрюшка Шуйский ролю твердил… - жалостно оправдывался человек.
- Андрюшка Шуйский! - повторил Горелов. - Господи, ну что за сволочь… Где Андрюшка?
К его ногам пал еще один странно одетый человек, также в кирасе и плаще, с мечом на широченной перевязи, но шлем его с высоко вздыбленными перьями был без короны.
- Батюшка, ваше сиятельство, не извольте гневаться, сыщут ее, сыщут, тут она, дура, где-то! Она ж спит и видит, как бы Ксению сыграть! По нужде вышла, ей-Богу, по нужде! - запричитал он, однако таким голосом, что покрыл закулисное пространство не хуже, чем голос хорошего дьякона покрывает, отражаясь от купола, пространство большого храма.
- Молчи ты, скотина! - прикрикнул на него князь. - Убью…
- А убьете - кто ж вам так Шуйского-князя сыграет? Ввек не найдете, чтобы ролю за четыре дня вытвердил, - возразил коленопреклоненный актер. - В нужнике сидит!
- Ну, Дунька… - прошептал Архаров.
- Какой, к черту, нужник? - князь, похоже, сделался невменяем.
Архарову уже не было до него дела.
- Ты мне дырку обещал, - напомнил он Левушке.
- Сударь… - начал было Вельяминов, но обер-полицмейстеру все еще было не до сатисфакций.
Там, где они стояли, было темно, однако не настолько, чтобы недоросль не разглядел поднесенный к своему носу архаровский кулак.
Левушка прижал палец к губам и исчез.
Аххарову доводилось бывать за кулисами, но еще в Санкт-Петербурге, он успел застать прекрасное время, когда государыня Елизавета Петровна перед спектаклями в дворцовом театре сама рассылала гонцов по вельможным зрителям с деликатнейшим вопросом: «спросить, не забыли ли они, что в сей назначенный день быть комедии». В бытность свою гвардейцем он вместе с приятелями навещал там знакомых кадетов, игравших в комедиях все роли, и мужские, и женские. И помнил еще, что человеку постороннему закулисный мир весьма опасен: вроде бы перед тобой высокая стенка шириной в аршин, но Боже упаси за нее заглядывать - как раз окажется, что твоя дурная башка торчит уже на сцене из-за древнегреческой колонны, радуя публику и непутем смеша актеров.
Поэтому обер-полицмейстер и не двигался с места, пока не возник Левушка, не взял его за рукав и не потащил за собой.
- Пошли, сударь, - шепнул Архаров недорослю. - Ужо выберемся из сего вертепа - будет тебе сатисфакция.
Оказалось, в двух шагах были какие-то изрядно пыльные драпировки. Левушка раздвинул их и пропустил Архарова к образовавшейся узкой щели. Они оказались в полной темноте, но зал обер-полицмейстеру был виден прекрасно.
Как он и ожидал, в ложах сидели московские бояре - языкастые старухи, сановные и всем светом недовольные старики. Он уже мог бы назвать их поименно - мужчин по крайней мере, потому что дамы, собравшись в театр, замазали свои морщины белилами до лаковой гладкости и стали неузнаваемы даже вблизи.
В креслах же Архаров обнаружил довольно молодую публику мужского пола - иной был в мундире, иной - в простом кафтане. Этих он припомнить не мог.
- Глянь-ка, Тучков, что за господинчики?
- Черт их знает… Николаша, вон, вон, справа - Куракина… Ишь ты, сколько их съехалось…
- Ага…
- Шварца, жаль, с собой не взяли, то-то бы повеселился… Сделал бы пальцем вот этак и произнес: сии есть обиженные армейские поручики…
- Николаша, точно - армейцы, Московский легион… шнуры черно-желтые, видишь?…
- Стало быть, тут в зале одних лишь староверов недостает…
- Ты о чем?
- Шварц четыре вражьих колонны называл - бояре, поручики обиженные, фабричные да староверы.
- Фабричных тут нет.
- Ты почем знаешь? А староверов нет точно - им о театре и думать-то - смертный грех. Им все грех - и музыку слушать, и волосы пудрить… Ч-черт!…
- Николаша!… - зашипел Левушка.
- Недоросль где?
Вельяминова поблизости не было. Очевидно, понял, что сатисфакции тут не дождешься, да и вспомнил, что пребывает в плену…
- Вот петиметр чертов!…
- Николаша, ч-ш-ш-ш…
Вельяминов от обиды мог рассказать князю Горелову, кто засел за театральными декорациями. А коли вспомнить, что в театре полно вооруженных мужчин… ох…
Горелову, затеявшему опасную игру, возбужденному до крайности, ничего не стоит сорваться, отдать приказ - и вылавливай потом полиция в Яузе тело полковника Архарова, и при нем - тело поручика Тучкова.
Левушка завертелся, выглядывая в какие-то щели, пока Архаров не схватил его за руку.
- Ты слышал? - спросил обер-полицмейстер. - Вот, еще.
Где-то очень далеко стреляли.
- Черт знает что, - прошептал Левушка. - Наши, что ли?
- Нет, наш знак - сдвоенный выстрел. Мне это не нравится…
Левушка спохватился первым.
- Сюда, сюда… - шептал он, затаскивая друга в какую-то узкую и мрачную щель. - Здесь не сышут…
Архаров протиснулся лишь потому, что стена справа оказалась натянутой холстиной.
- Начинаем! - совсем рядом негромко сказал князь Горелов-копыто. - Начинаем. Ну, Господи благослови…
Раздались три удара палкой в пол - как издавна водилось на театре в подражание французской Комеди Франсез. Публика сей сигнал превосходно знала и изготовилась глядеть и слушать.
- Это как же? - удивился Левушка. - Они хотят играть - а Ксения где же? Без Ксении?…
- Молчи…
За холстиной раздались шаги - двое мужчин шли друг другу навстречу. И в полной тишине они заговорили стихами.
Архаров сумароковской трагедии не читал. Он ее даже толком не слушал, положившись сперва на Сашу, потом на Левушку. Потому он и не заметил, что явные глупости были драматургом убраны, Самозванец Димитрий в беседе с приятелем своим Парменом уж не честил сам себя злодеем, варваром и кровопийцей. Но тем заметнее стали те слова, что намекали на сходство с самозванкой на российском троне.
- Российский я народ с престола презираю и власть тиранскую неволей простираю! - царственно гудел актер, десять минут назад валявшийся в ногах у Горелова. - Возможно ли добром мне править в той стране, котора, видит Бог, всего противней мне?
Публика зааплодировала, господа в креслах застучали об пол каблуками.
- Ах ты скотина… - прямо в архаровское ухо прошептал возмущенный Левушка.
Пармен попытался как-то угомонить Димитрия, но нарвался на новость: тот преспокойно объявил, что собирается отравить свою законную супругу, а затем отнять у князя Георгия невесту его, Ксению, дочь боярина Шуйского.
- Так это что же? Они ее изловили? - Левушка был в совершеннейшем отчаянии.
Спектакль продолжался, Архаров слушал вполуха, и единственным ему утешением служила рукоять пистолета. Он положил себе держаться до последнего, но коли Горелов затеет какое-то скверное дурачество - стрелять в него без размышлений. А дурачество уже созрело… Архаров всей кожей ощущал это и никак не мог справиться с ознобом…
- Как полагаешь, где наши? - спросил он у Левушки.
- Уже должны бы прискакать… а вот знака нет…
Тем временем за расписной холстиной на сцене явился страженачальник, поразивший Левушку нечеловеческими интонациями. А кабы выглянуть и увидеть - то поручик Тучков, особа весьма смешливая, долго бы корчился, зажимая рот рукой. Страженачальник был в короткой кирасе, в узких портках, в белых чулках и башмаках с модными французскими пряжками, поперек кирасы имел широченную красную перевязь с мечом, волочившимся по земле, на правом плече у него была застегнута епанча - прямое подобие тех, в коих иконописцы изображают святых благоверных князей и страстотерпцев Бориса и Глеба. Но все сие великолепие венчал головной убор, шляпа не шляпа, шлем не шлем, изумленному зрителю был виден лишь блестящий ободок на лбу героя, и далее торчали на пол-аршина вверх короткие курчавые перья, белые и красные.
Сей затейливый страженачальник никого в публике, впрочем, своим нарядом не ошарашил - ясно же всякому, что при древних русских князьях французских кафтанов с галуном не нашивали, может, и впрямь таскали на голове решето с перьями строфокамила, он же - штраус, кто их разберет…
Он исправно доложил душегубцу Димитрию, что народ смущен и знает правду о его злодеяниях. Когда бы к любому из ранее живших, да и теперь живущих владык заявился подчиненный с такими рацеями - в лучшем случае он угодил бы в приют для умалишенных. Сумароковскому же Самозванцу словно бы доставляло особое удовольствие слушать про свои пакости. Затем слово опять взял Дмитриев приятель.
- Когда тебя судьба на трон такой взвела, не род, но царские потребны нам дела, - внушительно произнес Пармен. - Когда б не царствовал в России ты злонравно, Димитрий ты иль нет, сие народу равно!
- Не род, но царские потребны нам дела, - повторил Левушка в ухо Архарову. - К чему это он клонит?…
- К тому, должно, что в самозванце более немецкой крови, нежели русской, - отвечал Архаров, имея в виду не Димитрия на сцене, но того, кто сейчас незримо, малыми отрядами и по многим дорогам, приближался к Москве.