Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 122)
Она уже была в театральном костюме, удивительно соединившем в себе множество цветочных гирлянд, положенных крест-накрест поверх широкой юбки из серебряной парчи, и горностаевую мантию странного образца, более походившую на обычную накидку-»адриенну».
- Маланья Григорьевна, сударыня моя! - обратилась к ней Дунька. - Я к вашей милости с известием…
- Господи Иисусе, Фаншета! - актерка так перепугалась, что выронила и убор, и иголку. Бусы, скатившись с нити, разбежались по комнатушке.
- Вам тут нельзя оставаться… - начала было Дунька, но актерка ее перебила:
- Нет, Фаншета, это тебе тут нельзя оставаться, беги скорее, Христа ради!
- Сударыня, меня послали сказать, что вас тут убьют, коли останетесь! - выпалила Дунька. - Право, убьют! Я для того сюда и забралась, чтобы вас вывести!
- А я тебе говорю, что тебя тут убьют, коли в моей уборной застанут! Мало ли мне было досады, когда я тебя в гости позвала?! Чудом ты уцелела тогда, ей-Богу, чудом!
- Так я тебе сказываю, сударыня, чудо будет, когда ты сегодня до вечера доживешь!
- Да что ты городишь! - возмутилась госпожа Тарантеева. - Мало мне через тебя влетело? Уходи, покамест людей не кликнула!
- Я-то уйду! - грозно сказала Дунька. - А тебя-то в Яузе вылавливать станут! Ты, сударыня, своего сожителя спроси - для чего тебя зимой в Петербург возили! Спроси, спроси, погляди, чего врать станет!
- Так мало ли куда он меня возил? На то и сожитель, чтобы развлекать!
- Маланья Григорьевна! Побойся Бога! Что еще за новомодное развлечение - ночью в маске неведомую даму из себя представлять?!
Выпалив это, Дунька лихо подбоченилась.
- Какую даму? Да ты что, Дуня, очумела?!
- А вот какую - ты у него спроси! - продолжала отчаянная Дунька. - Спроси, спроси, во что он влопаться изволил! Маланья Григорьевна, да там такая интрига, что Боже упаси! Ты-то думаешь - тебя попросили, ты даму в маске представила, и ладно, а через это такая каша заварилась! Ты спроси у него, сударыня, спроси, какую такую даму ты представляла!
Сама Дунька знала лишь то, что рассказал Архаров, а он успел рассказать очень мало.
- Ты-то здесь при чем? - наконец догадалась спросить актерка. - Ты-то какого рожна в интриги замешалась? Мне через тебя неприятности от сожителя вышли, и я же еще должна тебя слушать?
- Какие неприятности? По щекам отхлестал, что ли? - Дунька прекрасно знала, на что способны богатые покровители ее товарок. - Ну так мало отхлестал! Коли ты, сударыня, все за него держишься! Чем я-то ему не угодила? Кафтанишко унесла? Так я вернуть хотела! А к вашей милости-то меня и не пустили!
- Уйди, Дуня, от греха, - делая круглые страшные глаза, прошептала актерка. - Уйди, пока тебя тут не застали! За тобой же, когда ты уехала, следили… В доме у нас кавалер молодой жил, он за тобой поехал, вернулся - они вдвоем едва меня не убили. Ты, говорят, с кем связалась? Ты с обер-полицмейстерской подстилкой связалась! Она, говорят, с Захаровым, дураком старым, с полицией дружатся! Полиция у них-де в доме ловушки свои устраивает!
- Маланья Григорьевна! - воскликнула пораженная Дунька. - Да что они брешут?! Какие еще ловушки?! Только одна и была…
И замолчала Дунька, пытаясь увязать вместе французское игровое колесо, стоявшее у нее в гостиной, и незримого сожителя госпожи Тарантеевой.
Замолчала также и Маланья Григорьевна, поняв, что проболталась.
- Так это ж французских шулеров ловили, - негромко сказала Дунька. - И повязали их, ты что, сударыня, не слыхала? Целый притон был в Кожевниках, с блядями, как полагается. Неужто твой сожитель - из этой братии? Господи Иисусе, Маланья Григорьевна! То-то он на меня взъелся!
Актерка, сдвинув светлые бровки, еще не подкрашенные до той степени, чтоб были видны из отдаленных лож, сопела, ища возможности вывернуться.
- Что ты врешь, ни из какой он братии… Там французов изловили, а он у меня - немец, по-русски даже плохо говорит… Да и какое мне дело?! Француз, немец! Ты ж сама видела, в какие платья он меня одевает, чем дарит!
- Платья - а полиции боится?! Хорош гусь! - попросту выразилась Дунька.
- Да не он это, а кавалер!…
- Какой кавалер? - Дунька сразу вспомнила красавчика, что подглядывал за ними, когда они разыгрывали чувствительную сцену Оснельды и Хорева из сумароковской трагедии о древних князьях.
- Приятель его, кавалер, вот тот - точно француз. Приезжал к нам…
- И дома у вас квартировал? Маланья Григорьевна! - воскликнула Дунька. - Да неужто ты сама не видишь? Ты им для того была нужна, чтобы ту даму в маске представить, а теперь, как со сцены сойдешь, так тут же нож меж ребер - и в Яузу! Меня к тебе для того господин Архаров и прислал…
- Господин Архаров?
Обер-полицмейстер был на Москве особой заметной, и про то, как он раскрывает козни воров и злоумышленников, рассказывали дивные истории. Народного обожания он не сподобился - да и как обожать человека, под кабинетом которого сидит в подвале кровопийца Шварц? Однако его слово было весомо.
- Он прямо сказал - госпожа Тарантеева чужого не послушает, а ты ее давняя знакомица, тебя послушает. Выведи ее, сказал, оттуда, пока жива, потому что она много знает про тех мазуриков, ее тут же после трагедии в Яузу и спустят!
Не имея других доводов, Дунька на разные лады повторяла единственный.
- Да нет же, враки это! - отвечала уже несколько смущенная актерка.
- А коли враки - с чего бы, сударыня, твоему сожителю с тем кавалером полиции бояться? Он в страшную интригу впутался, целый заговор, и в Петербурге знатные особы к тому причастны! Да и тебя за собой потащил! Ты хоть знаешь ли, какую даму представляла?
Маланья Григорьевна задумалась - и было о чем. Дама, которую пришлось изобразить, была доподлинно знатная особа, коли имела право приказывать самому князю Горелову…
- А ты, Фаншета? - осторожно спросила актерка.
- Потому-то сюда и прибежала, - отвечала Дунька. - Коли откроется, что ты, сударыня, столь важную особу представила… а открыть-то лишь ты и можешь, им-то, сожителю твоему с его сиятельством, болтать не с руки… ну, на ком свет клином сойдется? От кого избавиться захотят?…
- Каким еще его сиятельством?
- А то вам, сударыня, неизвестно! Князем Гореловым, кем же еще! Маланья Григорьевна, полиции все известно - вас спасти желают! Чтобы в суматохе, как будут мазуриков брать, вас не лишиться! Князь такую кашу заварил, что самые знатные особы замешаны! Коли ему вода к горлу подопрет - неужто он тебя жалеть станет? Да ведь кроме тебя, более рассказать про то некому, как ты даму в маске представляла!
- Какая суматоха, что ты несешь?
- А такая, что трагедии-то и не будет! Маланья Григорьевна, голубушка моя! - тут Дунька бросилась на колени перед низкой банкеткой, на которой, опрятно разложив серебряную юбку, сидела актерка. - Театр-то уж окружили! Того и ждут, чтобы я тебя вывела! А то я не понимаю - ролю вашей милости сыграть угодно, покрасоваться! Да и не покрасуетесь на сцене, а раков кормить пойдете!
Дуньке еще ни разу не приходилось представлять на сцене ни благородную княжну, ни лукавую субретку. Она только знала про себя, что имеет к этому делу способности. И вот сейчас пустила их в ход, но без расчета, без выверенных всплесков чувства, как учила госпожа Тарантеева, нет - Дуньке было, во-первых, не до расчетов, а во-вторых, она вдруг вспомнила Марфу, которая умела, искусно показывая свое возбуждение и даже некоторую глухоту, переспорить самого языкастого противника. Главное тут было - впасть в особливое пылкое состояние, когда слова сами вылетают изо рта, словно бы Марфиным либо Дунькиным языком говорит кто-то иной, и доводы рассудка рождаются помимо самого рассудка, а как-то иначе.
Настолько велико было желание выполнить поручение обер-полицмейстера, что Дунькины речи приобрели вдруг эту горячую убедительность, и Маланья Григорьевна даже растерялась - оа чувствовала, что с ее бывшей горничтой что-то не так, и не могла понять, почему на смену законному недоверию вдруг пришло ощущение Дунькиной правоты.
- Погоди, погоди! - перебила она. - Кто окружил, для чего окружили? С чего я должна вдруг тебе верить?
Дунька, стоя на коленях, завертела головой.
Актерская уборная в старом театре была весьма убогая. В любом ином хозяйка уж постаралась бы ее приукрасить, поставила и креслице, и ширмы, велела обтянуть стены хоть дешевенькой серпянкой. Тут же никто не удосужился хоть паутину обмести, только и было чистого, что зеркало на столе, подсвечник рядом, баночки с сурьмой, белилами и румянами, мушечница, банкетка под актеркой да вбитые в дверь гвозди, на которых висела шелковая накидка да еще какие-то разноцветные тряпицы.
- Да что ж это, Матушка-Богородица! - воскликнула Дунька. - И лба тут у вас перекрестить не на что! И точно, что ты с немцем связалась! Ну вот как Бог свят - меня за тобой, сударыня, сам обер-полицмейстер прислал!
Она быстро перекрестилась.
Странным образом именно этот упрек оказался самым действенным из всех Дунькиных доводов. Госпожа Тарантеева, как почти все актеры, была не столь предана самому христианству, сколь его внешним признакам, да еще добавила к ним всевозможных примет. Помещение, не охраняемое святой иконой, тут же предстало перед ней в гадком и скверном виде. Она вскочила.