Далияч Трускиновская – Кот и крысы (страница 82)
Она решительно вошла, чтобы сказать ему это.
Мужчины повернулись к ней.
– Мишель, я должна с тобой поговорить, - сказала она по-французски.
– Да, моя любовь, - ответил он, и ощущения цвета пропало, голос потерял смысл, потому что Тереза видела любимые светлые глаза, и эти глаза растворяли ее, словно кусочек сахара в кипятке.
– Извольте, сударыня, - произнес князь по-русски и посмотрел на нее, как ей показалось, сочувственно. - Я благодарен вам от души, а сейчас позвольте откланяться.
– Не дурачься, князь. Уйдем вместе. Сейчас нам расставаться не след, - быстро сказал Мишель. - Надобно скорее предупредить твоего любезного Генерала.
– Не хочешь отпускать меня? - спросил князь. - Боишься, что я в расстройстве чувств отправлюсь в полицейскую контору и кое-что поведаю про кавалера де Берни? Опамятуйся.
– Тереза, князь попал в беду, - опять по-французски заговорил Мишель. - Несчастья его велики, а что самое ужасное - мы остались без денег. У нас на двоих и пяти рублей не будет. Я не могу более просить в долг у Перрена, я… мы оба ему должны. Я как человек порядочный обязан сопроводить князя и его друга в безопасное место. И тут же я вернусь! Тереза, дайте нам в долг сколько возможно!
– Если бы у нас были те деньги, что я отнесла по вашему приказу господину Архарову… - начала было она.
– Кабы вы были умны и сумели разумно поговорить с господином Архаровым, то мы, возможно, не оказались бы в столь бедственном положении…
– Так в ваших несчастиях я виновата? - Тереза тут же бросилась к своему тайничку за печкой, который сама так заботливо обустроила, чтобы вынуть оттуда все содержимое и бросить на столик.
И тут в полной тишине раздался стук копыт.
Три лошади рысили по Ильинке - и вдруг остановились у дверей модной лавки.
– Покупатель, в такую рань? - удивился князь.
– Тихо… - прошептал Мишель. - Тереза, выгляни в окно.
Тереза чуть приподняла край занавески и ахнула.
– Что там?
– Архаровцы…
Князь и Мишель переглянулись.
– Они выследили нас? - без голоса сказал князь.
– Невозможно… - так же отвечал Мишель. - Тереза…
– Есть черный ход, - быстро произнесла она. - Погодите…
И, повернувшись к мужчинам спиной, стала отворять тайничок.
Когда она несколько мгновений спустя выложила на стол два мешочка с монетами, ей показалось странным, что Мишель держит руку за пазухой, а князь открыл рот для каких-то слов, но онемел.
– Мишель, тут почти все, возьми, уходите…
– Ты назначила в это время встречу? Кому? - спросил Мишель.
– Вы с ума сошли! Уходите, ради Бога! Это не ко мне! Я никого не звала! - вдруг испугавшись, воскликнула она.
– Ховрин, довольно дурачеств! - в голосе князя была внезапная строгость - строгость мужчины, призывающего к порядку недоросля.
Мишель прислушался.
– Они спешиваются… они точно идут сюда…
– Сударыня, бегите вниз, встретьте их там, ради всего святого! - воскликнул князь. - Займите их чем-нибудь, не позволяйте входить в задние комнаты! Бегите!
Мишель сунул деньги в карманы.
– Я вернусь, - сказал он. - Этот поцелуй - не прощальный, любовь моя, счастье мое…
Она и сама всей душой, всем телом требовала хотя бы поцелуя.
– Да бегите же! - прикрикнул князь, становясь между ними и распихивая их. При этом он задел рану, застонал, закряхтел. - Будут еще поцелуи, все будет… только бегите вниз…
Тереза выскочила из спальни и поспешила через задние комнаты к дверям лавки, в которые стучал собственноручно поручик Тучков.
Рядом, держа в поводу его Милорда и свою кобылу, стоял Яшка-Скес в синем полицейском мундире, а Захар Иванов остался в седле.
– Погодите, сударь, я не одета, - крикнула Тереза.
– Мне до этого нет дела, сударыня, - отвечал Левушка. - Я привез вам пакет. Дело важное и срочное!
Закутавшись в шаль и придерживая ее, Тереза отодвинула засов.
– Доброе утро, сударыня, - сказал Левушка, входя. - Опять я к вам с поручением.
Скрипнула лестничная ступенька, донесся шорох.
– Да у вас, поди, крысы. Как бы всего товара не погубили. Извольте получить, - Левушка протянул конверт.
– Точно ли мне? Тут нет надписи.
– Точно вам. Вскрывайте.
Тереза открыла конверт и выложила на консоль сложенные бумаги. Они были писаны по-французски. Она прочитала первые строки - и ахнула.
– Особа, посылающая вам сии векселя, полагает, что вы сумеете найти для них наилучшее применение, - хмуро сказал Левушка. По дороге Захар успел ему кое-что рассказать о своем наблюдении за лавкой.
Тереза помолчала, рассмеялась было, но смех перешел в плач.
Левушка не сочувствовал. Он молча смотрел, как она пытается вытереть лицо плотной тканью турецкой шали.
– Вы догадываетесь, от кого сей подарок?
– Да…
– Сударыня… вы более ничего не хотите сказать?…
Тереза хотела собраться с мыслями, но что-то плохо это у нее получалось. Векселя, выданные кавалеру де Перрену, оказались у московского обер-полицмейстера - когда, как? Связано ли это с несчастьем, постигшим князя, с бегством из Москвы князя и Мишеля? Зачем прозвучало столько лжи?…
Она растерялась.
– Подумайте, сударыня, - попросил Левушка. - Я не могу требовать ответа… но несколько слов…
– Нет, - тихо сказала она. - Нет…
Левушка поклонился и вышел. Дверь лавки осталась открытой.
По пустой Ильинке уезжали в сторону китайгородской стены трое всадников - поручик Тучков в нарядном, хотя и изгвазданном землей кафтане, и двое архаровцев.
Тереза вышла на улицу и, придерживаясь за дверь, стояла довольно долго. Ей хотелось услышать безупречную тишину, означавшую, что Мишель и князь ушли черным ходом, дворами, переулками. И, коли уж не лгать самой себе, она боялась возвращаться. Страх пришел с опозданием. Страх и стыд.
Она понимала, что Мишель лгал ей, и лгал ради такой низменной материи, как деньги. И ей было стыдно за то, что она, чувствуя неладное, позволила себя поймать в ловушку. Он заставил ее оправдываться, оправданием же послужили все ее сбережения…
Она боялась, что скажет ему правду в лицо - и потеряет его навеки.
А совсем рядом ждал Левушкиного возвращения странный человек, который уже дважды вмешался в ее жизнь, дважды попытался навести в этой жизни какой-то порядок. Зачем, для чего? Этого она не могла понять - и, когда в памяти явилось тяжелое, неподвижное, насупленное лицо московского обер-полицмейстера, она прислушалась к себе - и ощутила тревогу.
Этот человек пытался лишить ее любви… Так она сейчас чувствовала.
А о том, что достойна сожаления любовь, которую можно погубить обычной правдой, она думать не желала. Мысль и чувство редко говорят слаженным хором - Тереза, стоя у дверей солнечным утром, искала определения чувству, не находила, и тревога в ее душе делалась все сильнее.
Она не догадывалась, что четверть часа назад чудом избежала смерти.