Далияч Трускиновская – Кот и крысы (страница 31)
Однако, будучи спрошен про ручку, ничего сказать не мог - особых примет не было.
По просьбе Федьки он записал на бумажке приметы, после чего Федька поехал на Лубянку.
Там он зашел в канцелярию и отдал бумажку, чтобы переписали нужным образом, а потом занес показания Марьюшки и Анютки в кабинет к Архарову, положил на стол. И тут в двери, которую он за собой не прикрыл, потому что заглянул на полминутки, встал Устин Петров.
– Феденька, тут с находкой, - сказал он.
Устин, прижившись на Лубянке и освоившись, со всеми был приветлив, услужлив и ласков, всех называл именами приятно-уменьшительными, кроме, разумеется, Архарова со Шварцем и старших офицеров.
– Впускай, - распорядился Федька, которому показалось забавным допросить посетителя в начальственном кабинете.
Вошел чистенький маленький старичок, в длинном зеленом кафтане, явно переделанном из старого пехотного мундира, с коричневой заплатой на левой поле, в чулках со спущенными петлями, в разбитых башмаках и с узелком. От порога поискал взглядом образа, нашел один - Николая-угодника, перекрестился.
– Мир дому сему, - сказал неожиданно полнозвучным голосом.
– Заходи, дядя, с чем пожаловал?
– Меня с детства учили чужого добра не брать, - сообщил старичок. - А тут добро лежит у самого порога. Я думаю - все равно же к куму в Зарядье собирался, именины у кума, дай занесу на Лубянку. Может, у кого украли, может, кто ищет… может, погубила девка душу…
– Какая девка?
– Может, в реку бросилась, - горестно продолжал старичок, - а может, злодеи девства лишили… всякое Божьим попущением случается…
– Давай сюда, дядя, - велел Федька, показывая на узелок. - Сейчас разберемся.
– А награждение за находку разве не полагается?
– Ты сперва находку покажи.
– Я покажу, а ты - цап? Нет, ты сперва мне награждение.
– Так откуда же я знаю, как тебя награждать? - удивился Федька. - Может, там у тебя драные лапти? Награждение полагается за ценную находку - скажем, ты табакерку золотую подобрал или часы… Что там у тебя?
– Платье, - совсем тихо сказал старичок. - Платьице… Думал, дадут награждение… Мне и полтинничек - большие деньги…
Федьку как резануло, он полез за кошельком.
– Держи рубль, покупаю у тебя твое платьице! Не глядя! Давай сюда!
Старичок тут же отдал ему узел.
– Я за тебя помолюсь, только скажи, как звать!
– Федором звать. А теперь ступай, Христа ради, у меня дел невпроворот.
Старичок ушел, а Федька недоуменно уставился на свое приобретение. До сих пор он сам себя в жалости не уличал.
– Вот ведь смуряк охловатый, - обозвал он сам себя. - Хрусты тебе, смуряку, девать некуда! Платьице тебе понадобилось… Может, и впрямь дорогое?
Он развязал узел и обнаружил в нем испачканные юбки, серую и белую, и при них красный жакетик-карако, отделанный фестонами. Хмыкнул, прикидывая - не отдать ли это сокровище Клаварошу для его зазнобы? Распялил одежду на руках - нет, Клаварошева зазноба тут не поместится. И додумался - понес приобретение Шварцу. У того в чуланчике есть всякая маскарадная одежда, включая монашеские рясы, женский наряд тоже пригодится.
Он спустился в первый подвал, ниже не пошел - никто из архаровцев не любил бывать во втором. Там было Шварцем разведено такое пыточное хозяйство - человека неподготовленного мороз по коже продирал.
С беспредельной аккуратностью были развешены по стенам кнуты и плети, там же имелась дыба, в углу лежала «лиса», представлявшая собой распиленное вдоль пополам двухсаженное бревно с отверстиями для пяти пар ног. Верхнюю часть бревна приподнимали, заправляли туда ноги сидящего на полу преступника, потом вновь опускали, и таким образом он дожидался своей очереди на допрос, попутно наблюдая подробности предыдущего допроса, что зачастую лучше всяких уговоров способствовало решению покаяться.
Кроме того, на видном месте стоял весьма вонючий бочонок с дешевой селедкой крепкого посола. Кормление селедкой, после которого сутки не давали воды, тоже входило в Шварцев арсенал, и немец утверждал, что за дознанием такого рода - большое будущее, ибо человек, чье здоровье не на шутку подорвано допросом, будучи отправлен в каторгу, плохой работник и только даром ест казенный хлеб. Преступник же, чья спина и кости остались целы, хлеб в Сибири будет есть не напрасно.
Федька крикнул, и к нему поднялся Шварц, очень недовольный, что отвлекли от дела.
– Вот, Карл Иванович, в твой чуланчик, - сказал Федька, вручая смотанное в ком платье. - Старичок один подобрал на улице и принес, чаял получить награждение. Отчистить - глядишь, пригодится.
– Пригодится, - преспокойно сказал Шварц, развернув приобретение. - Я всегда полагал тебя наблюдательным полицейским служащим. Я полагаю, ты не отпустил добродетельного старичка?
– А на кой он тебе, Карл Иванович?
– Спросить, где и при каких обстоятельствах найдено сие платье. Коли бы поступить по справедливости, то награждение ему должен выплатить я, потому что это мое платье.
– Твое?
– Оно, бывши выдано для наружного наблюдения, тогда же пропало, насколько я понял, вместе с господином Коробовым…
– Карл Иванович! Точно оно?
– Точно оно. В таковом случае…
Продолжать Шварц не стал - он остался без слушателя.
Федька кинулся наверх, выскочил на Лубянскую площадь, заметался - хорошо, увидел своих, возвращавшихся с добычей. Архаровцы вели воришку, который повадился промышлять по церквам. Долго охотились - и вот повезло, взяли с поличным. За архаровцами шел человек, держась за щеку, и клялся добраться до государыни, чтобы слезно жаловаться на полицейский произвол. Он вовсе не собирался спасать негодяя от рук правосудия, будучи лицом посторонним, и коли негодяй, спасаясь от погони и крепких кулаков, заскочил ему за спину и им на миг загородился, так это еще не повод выбивать зубы.
К Шварцу, дознавать подробности, воришку потащил один человек, держа разом за шиворот и за вывороченную к спине руку, прочие кинулись искать старичка.
Он далеко не ушел - поймали на Никольской.
Со всевозможными любезностями его вернули обратно на Лубянку и усадили в комнате для расспросов свидетелей. Тут же вызвали свободного канцеляриста, и старичок, безмерно гордый, что вот ведь, кому-то для важного дела понадобился, да и сам нечто значительное совершил, рассказал, как утром нашел платье на речном берегу, куда выходит калитка его домишки. Лежало себе и лежало, опрятно сложенное, как если бы кто нарочно снял и оставил.
Кое-чему Федька уже научился.
– А как земля вокруг, сильно потоптана и разрыта?
– Ничуть не разрыта.
– Драки, выходит, не было?
– А какая драка, коли злодей напал на девку? Она, поди, и пискнуть не успела.
Федька хотел было возразить, но вспомнил Сашино телосложение - самое что ни на есть девичье. Он ведь в такой беде тоже пискнуть не успеет.
Платье лежало на столе. Федька распялил его и стал внимательно изучать. Старичок наблюдал за ним с огромным интересом, отвечая меж тем на вопросы канцеляриста - кто таков и где проживает.
– А живу за новым Успенским храмом, всякий покажет, - очень довольный тем, что всякое слово записывается, рассказывал старичок. - Оттуда идти к Дербеневской набережной, все вправо забирая, и будет тебе примета - забор с красным крестом, что от чумы остался. И там, еще направо поворотя, тут же за домишком нашего пономаря мой будет…
– Какого черта! - вдруг воскликнул Федька. - Тут же все цело!
Он показал старичку шнурование.
Федька имел в виду - если с Саши одежду сдирали силком, то и шнурки, и дырочки для них должны были пострадать. Старичок его понял, но имел свой домысел - начал толковать, что достаточно задрать девке подол, и он сам еще не позабыл, как это делается. Федька слушал сие рассуждение, чувствуя, что сходит с ума, еле сообразил - старичок-то не знает, что платье было на лице мужеска полу!
Выходит, Коробов сам снял с себя юбки. С одной стороны, оно и понятно - сколько же можно в женском платье гулять? С другой - почему оставил казенное имущество на берегу Москвы-реки, сложивши, дабы не помялось? В самом деле, что ли, топиться пошел, как предположил шустрый старичок? И куда после того в одних подштанниках направился? Или кто-то его снабдил мужским нарядом?
Потом, вспомнив поучения Шварца, Федька стал сводить концы с концами по части сроков. Без опытного канцеляриста бы не справился. Получилось, что старичок нашел платье на третий день после того, как карета с амурами увезла Сашу, а принес его тоже с немалым опозданием - дня три собирался навестить кума в Зарядье.
Все сходилось - Саша как раз и отсутствовал шесть дней.
Доложили Архарову. Показали платье.
– Мать честная, Богородица лесная… - пробормотал Архаров. - Ну и запутанное дело… Федя! Завтра с утра займешься. Поедешь, поглядишь, что там хорошего на берегу. Позор - народу на Лубянке прорва, своего же человека чуть ли не неделю сыскать не можем! Бить вас некому!
После такого вразумления оставалось только выскочить из кабинета.
Потому что как раз было, кому бить. Вот уж и кулаки должным образом сжимаются.
Архаров легко освоился в новой должности. Многое в ней ему нравилось, например - отсутствие иного начальства над головой, кроме князя Волконского. Он умел распоряжаться людьми и поддерживать порядок в Рязанском подворье, умел и заставить себя уважать - с посторонними бывал немногословен, да еще и хмурость на лицо напускал.