Далияч Трускиновская – Блудное художество (страница 56)
– Ну, допустим, баба видела бородавку или там шрам. А ее мужа для чего убивать?
– Муж также мог видеть бородавку или шрам. Я разумею, в бане.
– Игривое у тебя нынче настроение, Карл Иванович, - только и мог сказать Архаров. Но позволил взять бабу вниз и показать ей орудия дознания, чтобы она охотнее заговорила.
Старика усадили с Тимофеем и велели переписать всю родню - надобно было проверить, не туда ли, к родне, прибежали прятаться фальшивые полицейские.
Архаров думал уж, что может взяться за иное дело, но приехал Захар Иванов, вместе с десятскими делавший обыск в доме Елизарова.
– Извольте, ваша милость, - сказал он, выкладывая на стол маленькие золотые ложки с ручками из красной яшмы. Было их четыре штуки.
– Мать честная, Богородица лесная, - сказал на это Архаров. - Найти мне Клавароша, живо!
И, когда француз явился, спросил его строго:
– Мусью, ты когда к Шитовым фехтовальным учителем наймешься?
– Я, ваша милость, произвожу необходимые переговоры, - отвечал Клаварош.
Переговоры осложнялись тем, что после ночных приключений в подвале Гранатного двора господин де Берни не выходил из дома. Преподавать арифметику детишкам можно и сидя, а по комнатам он перемещался с тростью - это Клаварош знал точно. Он дважды пытался навестить земляка, и оба раза наталкивался на привратника, долбящего одно:
– Господа не велели пущать.
На третий раз де Берни оказался случайно в сенях, и Клаварош пероемолвился с ним словечком, прося походатайствовать о своей особе. Так что дело было покамест не совсем безнадежное.
Архаров разослал всех, кто на тот час был в полицейской конторе, по елизаровской родне, но проку было мало - подчиненные возвращались без всяких сведений.
И неудивительно - затеряться в Москве очень даже просто, и, может, господин Фальк вместе с беспутным Семеном Елизаровым сидят себе где-нибудь в Кривоколенном переулке, в трех шагах от полицейской конторы, да посмеиваются.
Михей Хохлов с ног сбился - искал тех шуров и мазов, которые были прикормлены и снабжали полицейских нужными сведениями. С такими осведомителями встречались не вссе архаровцы, а лишь немногие - так оно надежнее. Были бы Демка и Яшка-Скес - можно было бы и их послать к давним приятелям. Но Демка сбежал, а куда подевался Скес - никто не мог понять. Устин бегал к нему домой, перепугал квартирных хозяев, но приятеля не нашел и собирался уж бежать в соседний храм Гребенской Богоматери - служить молебен от отыскании пропажи.
Но до молебна дело не дошло.
– К вашей милости баба, - доложил Клашка Иванов. И была в голосе некая тревога.
– А что за баба? - не отводя глаз от бумаг, осведомился Архаров. Перо в его руке было чревато кляксой, и он желал поставить росчерк, пока не испортил важного письма.
– Рябая, как сорочье яйцо.
– Дурак, с каким делом?
– Вашк милость, она…
– Ну?
– Она вот так, шепотком, сказывала: слово и дело-де…
– Что?! - едва не хором спросили Архаров и Шварц.
Страшное «слово и дело государево» уже тринадцать лет как по указу покойного государя Петра Федоровича было отменено. Беды оно наделало немало - всякий мог, выкрикнув эти слова, пристегнуть к ним любой донос, и розыск по тому доносу был суровый. Со временем скопилось множество вздорных и нелепых дел, а также явилось, что многие доносчики проделывали сей кундштюк единственно из желания подставить невинных, а самим избежать наказания.
– Вот так и сказала.
– Веди сюда, - велел Шварц. - Я полагаю, даже самая глупая московская баба помнит, что сия формула означает, и остережется ее вслух повторять…
Клашка отворил дверь пошире и впустил молодую бабенку, на вид бойкую, сообразительную, хотя и неопрятную. Она была накрашена так, как издавна водилось на Москве, - ярко и густо, но скрыть заметных рябин от оспы на лице не сумела. В левой руке у нее был узел.
– Ну, с чем пришла? - спросил Архаров.
Бабенка подошла к столу и, нагнувшись, прошептала:
– Слово и дело государево…
– Говори.
Бабенка потупилась, вздохнула и, получив от Клашки легкий тычок локтем в бок, начала:
– Я, ваше сиятельство, в Зарядье живу, во Псковском переулке… И ко мне приходит родня моя, братец двоюродный… порой у нас ночевать остается… И вот прошлой ночью так-то пришел, а утром вышел в одном исподнем на крыльцо и сгинул. Я ждала, ждала, страшно стало. Днем не появился, к вечеру не появился, ночью не появился… я - к вашему сиятельству… вот, имущества его принесла, чулки, башмаки, кафтан…
Бабенку следовало назвать дурой и отправить в канцелярию - пусть там кому-нибудь продиктует «явочную», но Архаров, подняв наконец голову от бумаг, посмотрел ей в лицо. Нет, дурой она, кажется, не была…
– А «слово и дело» для чего сказала?
– Так ваше сиятельство… он ведь в полиции служит… как же еще, коли арха… коли полицейский служитель пропал?…
– Как звать братца? - быстро спросил Шварц.
– Яшкой.
– А по прозванию?
Вот тут Феклушка и задумалась. Отродясь Яшка-Скес ей о своем прозвании не говорил. Для их легкомысленных отношений и имени за глаза было довольно. А чтобы сестрица не знала братцева прозвания - для Москвы дело неслыханное.
– Ладно, Карл Иванович, - догадавшись о подоплеке этого родства, сказал Архаров. - Не так уж много у нас тут Яшек.
Похоже, появилась наконец возможность ухватиться за хвост одного из тех мнимых полицейских, которые были замечены ночью, когда треть сервиза в подвале отыскалась, общими усилиями обрюхатили девку Фимку с Якиманки, тяжело ранили Абросимова и, скорее всего, еще много пакостей натворили. И, скорее всего, Яшкой назвался Семен Елизаров, имевший склонность к амурным похождениям.
Но Шварц первым догадался, о ком толкует Феклушка.
– Иванов! Поди, спроси молодцов, не обнаружился ли Скес, - велел он.
– Будет сделано, ваша милость, - Клашка поклонился и вышел.
Архаров поставил еще несколько росчерков и вздохнул с облегчением. Письменная повинность была им выполнена. Он посмотрел на бабу - нет, собой нехороша, вряд ли Елизаров на нее польстился, хотя всякие чудеса случаются…
– Карл Иванович, возьми-ка доносительницу к себе в подвал…
Феклушка в ужасе так и рухнула на колени.
– Да ваше сиятельство, да я-то чем провинилась?! - заголосила она.
– Молчи, дура. Посидишь там в каморке. Узел тут оставь. Не бойся, не тронут.
– Не кобенься, сударыня, - миролюбиво добавил Шварц. - Сие ненадолго.
Порядком напуганная Феклушка была им взята за плечо и выведена из кабинета.
– Карл Иванович, Ушакова ко мне, Петрова, Михея! - крикнул вслед Архаров.
Из всех троих на месте был лишь Устин и тут же прибежал.
– Ну-ка, развяжи узел, - велел Архаров.
Прямо на стол были выложены вещи - включая грубые башмаки.
Устин обшарил карманы кафтана и поочередно предъявил Архарову добытое из карманов имущество - моточек веревки, платок, мешочек с огнивом, чистую сложенную тряпицу, перекрещенную веревочкой колоду потертых карт, маленький ножик в ноженках.
– Этот вроде Скесов, - неуверенно сказал Устин. - И кошель на Скесов смахивает…
– Похоже на то…
Архаров был несколько разочарован - вот, оказывается, чье добро. Он догадывался, для каких добрых дел носит Яша этот бритвенной остроты нож, но не возражал - может, когда и в розыске пригодится.
– Что в кошеле?
Устин высыпал мелочь и достал сложенную бумажку, развернул, молча прочитал.
– Это его, ваша милость! Я сам ему писал!