Далия Трускиновская – Королевская кровь (страница 12)

– Напрасно ты меня тогда убеждал, Мак, что не для чего за пивом пояс расстегивать, – и тут старший тоже достает из-за своего раструба что-то похожее. – Видишь, кабы я тебя послушался, мы бы за поясом не вернулись и платочек свой не повстречали!

– Вы, капитан, правы в том рассуждении, что в стянутое брюхо много пива не вольешь, – философски отвечает юный владелец лопаты, – но распущенное брюхо отнюдь не способствует бдительности. А мы ее, видать, утратили, раз этот равноправный собрат за нами смог бесшумно пойти и платочком нашим разжиться…

Жилло давно бы деру дал, несмотря на колено, да только держат его два ножа с двух сторон, один в желудок уперся, а другой – в печенку, и неизвестно, что хуже.

– Я бы таких собратиков на реях вешал, – задумчиво сообщает капитан, – и знаешь, Мак, получал бы от этого огромное удовольствие… Придется нам с тобой теперь возвращаться, искать могилку, опять Дублона в сундучок укладывать, опять закапывать…

– Не придется, – наконец обрел дар речи Жилло. – Я когда понял, что там нет ни золота, ни драгоценностей, попугая обратно похоронил. Не верите – я вас сам туда отведу и покажу.

– Похоронил? – удивился капитан. – Попугая – похоронил???

– Вы же похоронили!

Помолчали моряки. Мак с большим интересом ждал, что капитан попугайскому гробокопателю ответит, а капитан задумался.

– На мели, значит, оказался? – спросил он наконец Жилло.

– И на какой еще мели!

– Пойдешь с нами, – внезапно решил капитан. – Только слово дай, что похоронил Дублона как полагается, не бросил лесным кошкам на растерзание!

– Право слово, как полагается! – отвечал Жилло. – Правда, и сам не знаю, зачем это сделал, но в сундучок уложил и закопал. Клянусь!

– Чем клянешься-то? – почему-то с великим подозрением спросил капитан.

Жилло задумался. Граф бы в таком случае свою честь и благородных предков помянул. А слуга? Впрочем, раз уж в государстве равноправие завели… Может, оно и к клятвам относится?

– Честью… – буркнул Жилло, понимая, что не про него такая клятва.

– Ого! – и тут моряки переглянулись. Понял Жилло, что опять их удивил.

– Откуда ты такой взялся? – полюбопытствовал капитан. – Честью! Да если бы ты честь в городе помянул – тебя бы повязали и в подземелье Коронного замка сволокли. Ты что, совсем из захолустья?

– Из захолустья, – признался Жилло. – С севера. Мы с молодым графом в университет приехали. Кто ж знал, что у вас тут уже и честь отменили!

– И где же твой граф?

– Да в Коронном замке, пожалуй… – неуверенно сказал Жилло. Граф с тем же успехом мог, свернув при падении шею, лежать мертвым в кустах.

– В университет! Ишь! Студиозусы! – капитан опять надежно установился на крепких ногах, решительно выкатив живот и уперев руки в боки. – Нашли время! Ну, граф – молодой, ему простительно дурака валять, но ты-то уже в мужском возрасте, мог бы понимать! Не то теперь время, чтобы по университетам шастать! Вы что там, у себя, вообще из столицы вестей не имеете?

– Имеем. Только кто же их всерьез принимает? – признался Жилло. – Вон лет шесть назад проезжали купцы, говорили, что в Кульдиге возле самого Коронного замка девку с рыбьим хвостом из реки выудили. У нас конюх, молодой еще парень, сбежал – на девку посмотреть. Вернулся через полгода злой как черт. Оказалось – надувательство! Стоит на базарной площади палатка, в палатке одна убогая свечка горит, в ванне тетка пожилая без ничего восседает, и хвост в воде мокнет тряпичный.

– Простая твоя душа… – вздохнул капитан. – Ладно, леший с ним, с поясом. Мало надежды, что его еще к рукам не прибрали. Наверняка та дура, у которой мужья общие. Пошли! Колено-то чем повредил?

– Водопадом, – усмехнулся Жилло.

– Чем?… – хором спросили моряки.

– Ну, на водопаде сейчас споткнулся. Треснулся…

– На Вентас-Румбе?! – прямо остолбенел капитан. – Кой черт тебя туда ночью понес?

Жилло развел руками – и впрямь, объяснить умному человеку эту экспедицию было невозможно.

– Помните, капитан, возле Коронного замка факелы мельтешили? – вдруг сообразил Мак. – Мы как раз в кабачок шли и на гору смотрели! Так вот кто всю суматоху поднял! Студиозусы!…

Мак еще что-то собирался угадать, но схлопотал по затылку, а лапа у капитана была серьезная.

– Не наше дело! – рявкнул капитан. – Мало ли какие графы со слугами в Коронный замок ездят! И суматохи мы никакой не видели. Подумаешь, факелы… Пошли скорее. Еще до рассвета выйти в залив надо. Лишь бы языком трепать! Пошли! И ты хромай шустрее. Студиозус! Шастают тут всякие…

Бурчал капитан на разные лады, пока не дошли до гавани. Там прямо на глазах переменился.

– Голубушка моя! – говорит. – Красавица ненаглядная! Второй такой на свете нет!

И впрямь – с носа шхуны смотрела на них деревянная девица с пышнейшей грудью и золотыми локонами, каждый – с человечью голову. Девица была выкрашена в розовато-белый цвет, кудри – вызолочены. Там, где кончался розовеющий животик, была небольшая и не очень заметная на темном дереве дыра – отверстие корабельного гальюна. И надпись шла по борту – «Золотая Маргарита».

В гавани нашел Мак принадлежащий кораблю ялик, ошвартованный у пристани, и доставил капитана с Жилло на борт шхуны. Сам, получив приказ, в кубрик отправился – спать. А Жилло капитан в своей каюте оставил.

– Я пьян, – сказал, – хорошо пьян, но недостаточно. Поэтому сейчас мы с тобой, студиозус, добавим. Пиво – это ерунда. Развлечение. Причем ненадолго. А вот ром… Конечно, мешать ром с пивом – преступление. Но пива во мне уже не осталось, а желание выпить имеется. И повод есть.

– За приятное знакомство, что ли? – осведомился слуга, берясь за свой оловянный кубок.

– За Дублона, беднягу… – капитан взялся за свой золотой. – Мир его птичьему праху! Ты не поверишь, студиозус – любил я его, негодяя, хотя звал он меня исключительно дураком и мерзавцем!

– Любил? Птицу? – Жилло чуть кубок не выронил.

– Любил, черти бы ее побрали! Почему же я, как ты думаешь, хоронил Дублона, как родимую бабушку не хоронят? Любил, будь ты неладен!

– Любил… – задумчиво повторил Жилло. – Слово-то какое…

– Это слово, студиозус, вроде репейника на огороде. Как его ни истребляй, прорастет и к человеку прицепится, – поучительно заметил капитан. – Что, и у вас в захолустье его из моды вывести пытались?

– Из уездного правление комиссия приезжала, – сказал слуга. – Книги в графской библиотеке смотрела. Про науку оставили, а про это самое – увезли. Но нас с графом тогда дома не было, я его по горам водил. Секретарь старого графа нам потом так объяснил – если кто-то кого-то любит, значит, считает, что тот человек лучше всех прочих. А это противоречит равноправию. Ну, пусть так – не ехать же в уездное правление про любовь разговаривать! До него неделю добираться.

– Значит, помнишь еще это слово? – радостно спросил капитан. – Ты только на людях его не говори. Разве что бабе с глазу на глаз… И то умной – чтобы доносить не побежала.

И вспомнил тут Жилло разом Лизу и ту соколицу сероглазую, что ему сверточек дала.

Конечно, было в его жизни немало женщин и без этих двух – даром, что ли, тридцать пять с половиной лет на свете прожил? Сколько удалось – столько и осчастливил. Вероятно, и дети были – по крайней мере, одно чадо. А к этим двум он ведь и пальцем прикоснуться не успел. Однако ж увидел перед глазами именно их. Должно быть, именно потому, что еще не прикоснулся…

– Хорошо, что напомнили, – сказал Жилло капитану. – Как раз получил от одной подарочек. Надо бы посмотреть, что такое.

И сверточек достал.

– Сперва за Дублона выпьем – велел капитан. – Умнейшая была птица! Выпью, тогда – про баб. Трезвый я про них и думать не желаю, пустой народишко… Включая в сие число мою супругу с дочкой. Вот сын у меня – молодец.

Хмыкнул Жилло на то, что капитан назвал себя трезвым, но спорить не стал, чокнулись, выпили рому. Развернул Жилло сверточек. Капитан привстал, навис над столом.

– Якорь мне в печенку и в селезенку, если они у меня еще остались! – говорит. – Ничего себе студиозус! Какие подарки получает!

Жилло – тот остолбенел.

Лежал перед ними на столе кусок тонкого темно-вишневого бархата в виде странного и древнего знамени – по одному краю семь углов вырезаны и обметаны, да недошиты. А в серединке – букет из трех цветков золотом вышит. Один, в середине, повыше торчит, два – по краям, и все три – совершенно одинаковые, с округлыми лепестками. Листья тоже золотые, но чуть другого оттенка, зубчатые, и основание каждого цветка крошечными зубчатыми язычками окружено. Красиво и непонятно – никогда раньше Жилло таких цветов не видывал, хотя и считался травознаем, и лазил по горам за корешками.

– Да тут одна золотая нить сколько стоит… – только и мог он вымолвить. – Целое состояние!…

– Какая, к морскому дьяволу, нить! – рявкнул капитан. – Ты посмотри, что тут вышито! Ты посмотри! Помнит же еще кто-то!

– Что помнит? – спросил ошарашенный Жилло. И вдруг как хлопнет себя по лбу!

– Узнал! Я же этот цветок на камне видел! В лекарском перстне! Капитан, я же его в перстне видел! Еще тогда удивился – все цветы знаю, этого не знаю! Думал – бред пьяного ювелира!…

– Сам ты бред пьяного ювелира… – и капитан, склонившись над столом, прикоснулся к цветам влажными губами, а прежде того – усами и взъерошенной бородой. – Их глушили, а они проросли… Проросли, понимаешь, студиозус! Их травили, а они проросли! Впрочем, молод ты и глуп… и ни хрена не понимаешь… Отдай мне эту штуку! Она тебе ни к чему!