Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 52)
— Надолго мы тут? — я попыталась выведать у мужа подробности его затеи под видом заботы. — Устал небось? Может, найдём, у кого поселиться? Наверняка старушки на окраине рады будут сдать комнату…
— Никаких комнат у старушек, — отрезал муж, — идём на постоялый двор.
— Там же втридорога сдерут! — возмутилась я. — у местных дешевле, если задержимся.
— Ничего, не разоримся. И мы ненадолго. Старушки слишком о многом сплетничают. А на постоялом дворе тихих семейных пар, приехавших на ярмарку, пруд пруди.
Муж подивился моей непонятливости. Вроде бы взрослая женщина, своим умом должна бы дойти до простой истины — где старушки, там тайнам не бывать. А я мысленно потирала ручки: сумела ведь выведать, что дела мужа много времени не займут. Негусто, но хоть что-то о его таинственных планах.
— И что же, никого верного здесь нет? Даже не разведаем, что к чему в городе?
— Нет, — ответил муж сразу на оба вопроса.
Значит, встречаться ни с кем он не собирается. А если Серый не ищет в Городище человека, значит, должен искать место.
— А где ты раньше жил? — наугад спросила я.
— От любопытства кошка сдохла, — съехидничал муж. — Вот уберёмся отсюда подальше, всё расскажу.
Попался!
— И даже не покажешь свой старый дом?
— Нет.
Кажется, кто-то начинает слишком беспокоиться. Муж старался не показывать виду, но я привычно отмечала, как он принюхивается на каждом шагу, как едва сдерживается, чтобы не изменить уши с человеческих на более чуткие волчьи, как отшучивается и немногословно бурчит, стоит мне начать задавать правильные вопросы.
— Постоялый двор, — твёрдо решил Серый. — Идём туда.
Муж увлёк меня в торговые ряды. Я задержала дыхание — как в воду нырять. Ух, сколько шума и толкотни. Румяный толстячок впихивал пироги мало не сразу в рот прохожим, огромный мужик с бандитской рожей сверкал перстнями на пальцах, предлагая купить сразу десяток за серебрушку (из смолы они, что ли, налеплены?), с другой стороны бранились за место две тётки, потрясая здоровенными рыбинами, как дубинками.
Я уставилась под ноги, боясь упасть — затопчут, и, прижимая к груди кошель с деньгами, благодарно вспоминала науку цыганки Лачи. Когда я решила, что весь день мы так и будем слоняться по толчее, Серый, наконец, выдернул меня за руку, как пробку из бутылки с самогоном. Только сейчас стало ясно, до чего душно в толпе. И, если меня мутит от водоворота запахов и звуков, что сейчас происходит с бедным оборотнем?
Постоялый двор был ужасен. Не так уж много подобных заведений я успела за свою жизнь посетить. Проще говоря, только в одном и бывала. И с «Весёлой вдовой» местный дворик не шёл ни в какое сравнение. У него даже не было названия — над узким входным проёмом без двери и хоть какой занавески просто видела дощечка, сообщающая умеющим читать прохожим, что здесь можно поесть и снять комнату. Во избежание лишних расспросов дощечка сразу сообщала:
Судя по толкотне и грязи у входа, заведение пользовалось популярностью. Десять медек за хороший обед — и правда справедливая цена, а в той же «Весёлой вдове» цена за комнату доходила до золотого. Неудивительно, что приезжающие на ярмарку редко обходили стороной «двор». Однако, по цене их ждало и качество. А зачем, спрашивается, стараться и содержать заведение в чистоте, если ни один, так другой посетитель всё одно заглянет? Конечно, когда за день туда-сюда проходит добрая сотня гостей, девки-прислужницы не всегда поспеют убрать разбитую плошку или скинуть объедки со стола. Под ногами весело хрустел слой обглоданных костей и… надеюсь, что просто грязи. Столы пестрели разноцветными разводами: которые бурые от кваса, иные белёсые — брага, встречались и алые — вино, продающееся здесь втридорога, но редко. Как я узнала позже, раз в день заведение всё-таки приводили в порядок. Когда постояльцы разбредались по комнатам, а смурной вышибала выкидывал последнего пьяницу, приходила ОНА. Старушку уборщицу боялись все, включая хозяина безымянного заведения и огромного вышибалу. Стоило ей, разозлившись, замахнуться кривой узловатой клюкой, как любой готов был схватиться за сердце и упасть замертво. Ну или просто очень испугаться. Словом, старушке на глаза никто старался не показываться. Даже Серый изрядно перехорел, столкнувшись с уборщицей, когда нас угораздило вернуться на постоялый двор позже положенного. Зато после ухода старушки заведение сверкало такой чистотой, какой, кажется, в господских банях не бывает. Потому посетители, которым повезло зайти в «Комнату-серебрушку» поутру, искренне считали, что это лучшее заведение в городе. Правда, возвращаясь вечером, мнение быстро меняли. Видать, всё-таки не в нерасторопных подавальщицах дело, а в неряшливых посетителях. Оценив труд старушки, я дала себе зарок, что за мной ей убирать не придётся.
Вопреки внешнему виду заведения, посетители были сплошь и рядом людьми чистенькими и аккуратными. Большинство столиков, как и предсказывал Серый, занимали похожие на нас пары. Некоторые с ребятишками и те, кому довелось оставить отпрысков дома, недовольно морщились — и здесь от детского визга не отдохнуть. Мелькали и торговцы, но явно неместные — одёжа дешёвая, чтоб не жалко в дорогу, и товары в мешках таскают с собой — ну как ноги приделают? Пока мы шли к постоялому двору, я успела насмотреться. Урождённые в Городище купцы совсем иные: суетливости в них не замечалось вовсе. Каждый двигался неторопливо и чувством собственного достоинства. Приходилось постараться, чтобы они обратили на тебя внимание. Ни один не станет пихать товар в лицо прохожим, как в рядах, через которые нам довелось пройти. Я даже заметила, как какая-то тётка с огромной корзиной звала-звала, да так и не дозвалась степенно поглаживающего животик продавца кухонной утвари. Он беседовал с соседом и всё недовольно зыркал на тётку: не видишь, мол, занят? Подождёшь. Я, хоть и не любила, чтобы товар без моего ведома лез в суму, не понимала и одновременно восхищалась тутошними лавочниками. Видать, не бедствуют.
Серый уверенно прошёл к высокому столику у прохода на кухню, где устроился, полагаю, хозяин заведения. Перекинулся с ним парой слов, поозирался, сообразив, что я, увлечённо крутящая головой, отстала. Когда я оказалась рядом с мужем, он уже успел выложить на стол горсть монет. Кучка медек и три серебряных. На ночь и день, никак? Хозяин, низенький мужичок с огромной бородой, заплетённой в три восхитительно пушистые косички с цветными бантиками, привычно смахнул монеты в бездонный карман фартука. Фартук довольно зазвенел — много нас таких, на ярмарку приехавших.
— Надолго к нам? — равнодушно поинтересовался бородач и, не дожидаясь ответа, скрылся на кухне.
Появился уже с двумя огромными кружками кваса. Следом семенила его маленькая копия — с двумя такими же растрёпанными косичками, в беленьком накрахмаленном передничке, смотревшемся как яркое солнышко в этой грязище, и огромными голубыми глазами. Происхождение косичек в бороде корчмаря сразу стало понятно. Девочка гордо несла в руках мису с сухарями. И это и есть обещанный за десять медек обед?! Поравнявшись с отцом, девочка оценила высоту столика, куда предстояло поставить угощение. В голубых глазах светилось приглушённое озорство и недетская серьёзность. Ясно, ей бы сейчас носиться со сверстниками по улице куда как веселее, но ответственное дело надобно закончить. Девочка поставила миску на стул, с заметным усилием пододвинула его к столу, забралась сама и, задыхаясь от гордости и тяжёлого труда, водрузила сухари на стол:
— Здравствуйте-приятного-аппетита-приходите-к-нам-ещё! — протараторила она, утирая передничком лоб.
Корчмарь погладил дочурку по голове и мало не прослезился от умиления.
— Спасибо, — искренне поблагодарила я.
Бородач мельком глянул на меня, явно недовольный, что его отвлекают от созерцания маленького чуда.
— Комната дальняя по коридору, — буркнул он, кивая на лестницу, — коль тот чернявый заявит, что никуда не уйдёт, гоните в шею.
Я хотела поинтересоваться, что это такого интересного некий чернявый может делать в оплаченной нами комнате, но Серый, не дав и рта раскрыть, вручил мне миску с сухарями, подхватил квас и выпихнул обратно на улицу.
Пожалуй, снаружи и правда устроиться лучше. Здесь стояли куда более свежие, видимо, недавно вырезанные скамеечки самого дешёвого дерева. Я присела и тут же поняла, что весь вечер буду занята выколупыванием заноз из самой ценной части тела. На соседней скамейке ворковала влюблённая парочка, уже прошедшая стадию скромности и стремящаяся к более близкому знакомству, но пока слегка стесняющаяся.
Серый захрустел сухарями, всем своим видом показывая, что жизнь хороша.
— И ты здесь жил?! — с ужасом спросила я.
— Ага, — подтвердил муж, — здорово, правда?
Я скептически осмотрела поток людей, льющийся мимо. Ковырнула носком сапога грязь под ногами. В грязи блеснула золотая монета. Я, не кичась, подняла и обтёрла её.
— Да, неплохо, — согласилась я, решая, стоит ли попробовать золотой на зуб или уступить сию честь кому-нибудь из продавцов сладостей.
Очень сомневаюсь, что я смогла бы тут жить. Кажется, я серьёзно ошибалась, мечтая перебраться из лесной глуши к людям — не так уж я их и люблю. Но то, что этот город не понравился мне, не значит, что он плохой. В конце концов, отсюда родом мой муж, а это уже много значит. Да и не видела я ещё ничего толком, чтобы судить.