Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 40)
- Но ведь на коленях! На коленях же! — восторжествовала я.
По дороге от Бабенок к Безречью шёл волк с навьюченными на него сумками. Волк постоянно обеспокоенно оглядывался, клацал зубами, рычал и иногда огрызался вполне по-человечески. Но лечиться всё равно отказывался. Следом медленно, демонстративно волоча ноги и спотыкаясь шла молодая женщина. Крохотный узелок, вкусно пахнущий ватрушками, она несла сама (столь ценную поклажу мужу кто ж доверит!), но с таким видом, будто весил он как грехи всего мира. Да, не каждый прохожий подобную картину воспримет спокойно. Если издалека волка ещё можно принять за собаку (хотя какой деревенский житель их среди бела дня спутает?), то его умение говорить человеческим языком никого не оставит равнодушным. Превращаться Серому я пока запретила. На волке полученные раны заживут куда как быстрее, а поскольку от лечения в человеческой форме он увиливал всеми возможными способами, выбора у нас не было. Ничего, подзатянутся шрамы, остальное и травками долечим. Идти через лес, прячась от прохожих, я отказалась. Ну как муж свалится и не встанет? Я же его не доволоку до помощи. На тракте как-то спокойнее. А волк, если что, и в кусты нырнуть может.
— Я устала, — ныла я, — почему мы не отдохнули ещё немного в Торжке? Руку бы твою не тревожили. Никто за нами не охотится. Кому мы нужны на другом конце страны?
— Следы хорошенько запутаем и можно будет передохнуть, — решил муж, — а на ночлег у озера. Тут скоро Синь должно быть.
На ночлег у озера! Опять комаров кормить. В «Весёлой вдове» в каждой комнате от кровопийц герань стояла. И постели мягкие. Справедливости ради, спать на наваленных поверх горячего кострища веток было не менее удобно. Даже, пожалуй, приятнее. Особенно, когда под боком большой пушистый и тёплый волк. А вот живность и правда донимала. Особенно блохи, в огромном количестве с этого самого волка скачущие. Но я злилась на мужа за скорый отъезд из Малого Торжка и за отказ лечиться. Знаю, что на нём все увечья заживают как на собаке. Ну так и он мне муж, а не пёс дворовый. Поэтому изображать вредную сварливую жену было особенно приятно. В конце концов, станет ценить меня в хорошие дни. Когда до озера осталось рукой подать, даже я почувствовала запах воды. Стемнело уже почти полностью и мало что удавалось разобрать, но чёрная гладь, выглядывающая из-за деревьев, так и манила таинственностью. Где-то в камышах вопили на разные голоса лягушки — куда без них! А в идеально ровном блюдце отражались первые робкие и бледные звёзды. Серый не выдержал — первым побежал к озеру, распугивая квакающий хор, наклонился полакать воды.
— Фу! — возмущённо возопила я. — Она же грязная! Я потом с тобой целоваться не буду!
Муж возмущённо посмотрел на меня, стряхнул сумки на берегу и залез в озеро уже целиком, с удовольствием выполаскивая дневную пыль из шерсти. И, конечно, отряхиваться полез рядом со мной.
— Куда же ты, душа моя?! — взывал он, — не убегай! Обними суженого!
— Иди отряхивайся в другом месте, суженый! Я же сейчас с ног до головы мокрая буду-у-у-у!
Конечно, вредная псина улучила момент. Довольный расплатой за целый день причитаний Серый растянулся на берегу. Я отплёвывалась от грязной воды и шерсти, попутно продумывая план мести. Долго думать не пришлось.
— Ну уж нет, теперь обращайся в человека, — потребовала я перед ужином, — я тебя знаю — ты волком втрое больше съешь, а ватрушки я и сама люблю.
Серый вздохнул, но послушался. Тем более, что ватрушки Агриппины он и сам оценил, а инстинкты волка не давали ими наслаждаться, отвлекая на копошащихся неподалёку зайцев.
— А раз ты теперь человек, дай-ка заодно осмотрю твои раны, — торжествующе заявила я.
Серый убеждал меня, что полностью здоров, что ран не видно, да и были они лишь царапинками. Но я была непреклонна. «Царапинки» и правда основательно зажили. Человек бы так разве что за месяц оправился, а Серый за считанные дни пришёл в себя. Но зверобоем я их натирала с превеликим усердием. Оборотень морщился и сопел, всем своим видом показывая, что мужчины, может, и не плачут, но волкам позволено куда больше. Мазь я специально выбрала такую, какая уму-разуму учит. Почти все ненужные лекарства я продала в Торжке. Во «Вдове» как раз прижилась травница, искренне порадовавшаяся, что можно хоть с кем поговорить о редких настойках. А уж когда выяснилось, что у меня их можно ещё и купить, расцеловала в обе щёки. Дорогие мази и хрупкие склянки так и осели у этой щедрой женщины, но зверобой я приберегла как раз на случай вроде сегодняшнего. Из вредности. Сейчас бы ещё крапивой по заду! А что? Тоже вещь целебная. Имеет магические свойства, успокаивает и улучшает взаимопонимание в семье. Да и просто чтобы неповадно было в драку ввязываться. Но не стеганула. Жалко. Мой всё-таки.
— Ну чего ты рычишь? Чего? — я с удовольствием делала вид, что причины праведного негодования мужа не понимаю, — ну щиплет немного. Так это полезно! Значит, выздоравливаешь!
— Я уже здоровый! — скулил Серый.
— Значит, не щиплет, — резонно заявила я и плюхнула-таки ему пониже спины пригоршню вонючей дряни. Сама бы такой нипочём лечиться не стала.
Серый тихонько заскулил и снова помчался к озеру. Сказать ему, что после воды сильнее щипать будет? А, нет. Сам поймёт.
___________________________________________________
[i] Злой дух вроде мелкого беса. Говорят, танцует хорошо.
Часть пятнадцатая. Замужеством пугающая
Глава 15
Три года назад
Уж замуж невтерпёж
— А что, детенько, ты замуж за Серого не собираешься? — огорошила меня мама вопросом.
— Ты что?! Фу! — возмутилась я. — Он же друг мне!
— Так и что что друг? А ежели он, к примеру, свататься захочет?
— Перехочет!
Мама только пожала плечами:
— Ну мало ли…
Папа прищёлкнул вишнёвую косточку и ловко запустил её в открытое окошко:
— Ерунда всё это. Не может девка с парнем дружить.
— С чего это не может? — удивилась мама. — Ещё как может! Вот Умил, например. Ещё бабки наши живы были, как мы с ним дружили.
Папа потянулся, загрёб ещё пригоршню вишен из припрятанного женой и благополучно найденного мужем лукошка и отсел чуть дальше от окна — чтобы сложнее косточки кидать было:
— Это тот, который, как напьётся, сопли по крыльцу возит, мол счастье своё упустил — замуж тебя отдал? Тьфу! — папа выразил своё мнение о старинном друге жены, заодно выплюнув целых пять косточек. И все метко.
— Ты ягод-то на компот оставь.
— Да я чуть, — отмахнулся Мирослав Фёдорович, — а этому твоему «другу» как-нибудь морду набью. Чтоб неповадно было.
Мама тут же встрепенулась:
— Не тронь болезного!
— Ну или уши пообрываю, — более миролюбиво согласился мужчина, — все вы, бабы, шибко сердобольные. Жалеете сирых и убогих, потом спасу от них нет. А влюблённых друзей привечаете — страх! У каждой по одному найдётся.
— У меня четверо! — гордо заметила с печки Любава.
— Во-во. Про запас держите. Главная забава у вас, баб, такая.
— Неправда! — хором возмутили мы с мамой.
Любава тактично промолчала.
Петухи за окном шумно боролись за главенство. Все прекрасно понимали, что в который раз победит чёрный любимец Глаши. Но каждое утро соседские предпринимали новые попытки. Не теряют надежды. В былые времена чёрный петух долго бы не прожил. Угодил бы в жертву одному из Богов. Ныне красавец цыганского окраса с ярким, кровавым гребешком, был Богам без надобности, и петух только присматривал за жёнами, не забывая иногда доказывать, что именно он самая бойкая птица в деревне. Будь я помладше, сама б, наверное, остерегалась крепкого клюва да глаз навыкате. Но теперь я взрослая и степенная. Семнадцать зим по снеженюi минёт. Надо делать вид, что и ум прорезался.
Я проснулась и сразу наткнулась взглядом на огромного упитанного паука на стене. Недолго думая, с размаху пришлёпнула его нащупанным под кроватью сапогом. Паук не успел возмутиться. Добропорядочная женщина вынесла бы тварь божью на улицу и отпустила на волю. Но тварь может вернуться, да ещё и родственников привести. Поэтому я лучше буду кровожадной злыдней, лицезреющей живописное пятно на подошве. Натянув сапог на ногу, я крепко задумалась.
Я тут прохлаждаюсь в кровати, а деревенские вовсю работают: пора заполнять вычищенные и высушенные за лето амбары хлебом да мёдом, перебирать от гнильцы последние снопы овса да пшеницы, проверять, не притаились ли где на зиму жадные до чужого добра мыши. Дел хватало и сейчас, когда урожай убран. Странно, что меня до сих пор не поднял зычный мамин голос. Не то что бы я не тороплюсь совершить какое-нибудь общественно-полезное деяние. Если тихонько вылезти в окно, можно сделать вид, что проснулась уже давненько и… ну, например, пошла кур покормить. А заодно можно к другу в гости заглянуть. Серый — пташка ранняя, наверняка всё указанное тёткой на день успел закончить и теперь ловко прикидывается, что шибко занят. Я огляделась, вспоминая, куда с вечера кинула удобные старенькие порты, и замерла. Уж не вчера ли мама пригрозила штаны выкинуть, чтобы я, как приличная девка, прыгнула уже в понёвуii? Фух. Либо пошутила, либо не успела выполнить угрозу — порты висели там, где я оставила, — на оконной раме. А уж почему я повесила их именно туда, того сама не знаю. Видать, не голова у меня, а решето.