Даха Тараторина – Волчья тропа (страница 38)

— Это Рипка-то наша беззащитная? — хмыкнула я. — Ты, чай, забыл, как она того городничего приставучего уделала?

Серый глубоко вздохнул, недовольный моей беззаботностью.

— И всё равно. Она человек. А муж её — оборотень. Неужто не понимаешь? Как она живёт-то с ним? Вот ты бы так смогла?

Друг пытливо на меня уставился, а я всё никак не могла взять в толк, чего он такой озабоченный вдруг стал. Ну оборотень. Ну так и что? Не в порося же превращается. Да и то, ежели по совести, не страшно. Не так впечатляюще разве что. Я пожала плечами:

— Агриппина живёт. И выглядит счастливой. Значит, не так всё и плохо.

— Ну как ты так спокойно можешь?! Он ведь волк, соображаешь? Ты понятия не имеешь, о чём он думает! Хочет ли он ей горло перегрызть или…

— Или обнять и ватрушкой накормить? — подсказала я.

— Вот ведь дура наивная, — взвился Серый, — это же его суть! Он ведь, может, и хочет её поцеловать, а природа требует зубами вцепиться. Ему всё время себя держать в руках надо. А если однажды он не справится, сорвётся? Что тогда?

Я надула губы, обидевшись:

— Сам дурак. Я так считаю, если он её любит, то уж точно зла жене не сделает, будь он хоть волком хоть медведем. А если дурак, вон как тот же городничий, так и без когтей руку на женщину поднимет. Вот только, — я хихикнула, вспоминая боевую хозяйку трактира, — не всякая женщина терпеть станет.

— А если он случайно у всех на виду обратится?

— Будет, чем соседей стращать.

— По ночам в лес убегать станет?

— Главное, чтобы в лес, а не к другой бабе.

— Будет охотиться.

— И возвращаться с добычей — тоже дело полезное. Нынче шкуры дороги.

— А если цапнет во время перебранки?

— По носу получит.

Серый набрал в грудь ещё воздуха, нахмурил брови… но расплылся в улыбке и обнял меня.

— Фроська, ты чудо! Почему все не могут думать так же, как и ты?!

Мне бы ответить что умное, дескать, и я не лыком шита, но, как всегда бывает, в голову спросонья не шло ничего путного. Я только покрепче прижалась к другу, ёжась от поднявшегося ветра и уткнулась лбом в окрепшее, почти мужское, плечо. И кто придумал ходить по грибы ни свет ни заря? Я и не заметила, как начала дремать.

Ветер по-дружески потрепал макушки берёз, пробежался вокруг поля, потоптав увядшие травы, оберегая босые пятки, прокатился по стерне и спрятался в последнем несжатой ржаной полосе — Велесовой бородеii. Не так давно мы всей деревней ходили вязать последний сноп. Жив ещё этот обряд. Надолго ли? Маму признали самой ловкой и крепкой, чтобы сплесни косицуiii.

Бабка Бояна только зубами скрипела: зажинщицей которое лето была Любаваiv. Даже Заряну первой в поле не пускали — рука у неё, может, и лёгкая, а ловкости недостаёт. А тут ещё и матери нашей такая честь. Никак старуха смириться не могла, что ей за всю жизнь ни разу не довелось срезать ни первый сноп (никогда она красавицей да любимицей деревни не была), ни последний (Боги детей не дали). Вот и оставалось только плеваться в спины, да пенять, мол не так всё делаете, как деды учили. А коли и не так, ну и что с того? Зато никто в урочный день с соседом не ругался, у всех дело спорилось — дело-то путное! И косицу из колосьев сплели, и алой нитью перевязали, чтобы жито было красное, цветы да монеты привесили и даже старый лапоть дед Нафаня притащил. Мало подобных верований осталось в деревне, но Велесову бороду вязали каждый год. Быть может, потому не было случая, чтобы голодали?

— Смотри, — Серый указал на клоки тумана, успевшие слиться в белёсое озеро за нашими спинами. Мне, сонной, оно помстилось живым.

Велесова борода дрожала, трещала, исполняя диковинную песню. И озеро шевелилось, приближаясь к полю, вытягивалась в тонкую полоску дороги, пока та не уткнулась аккурат в ржаную косицу. А из косицы, разбрасывая жаркие искры, выглянул седобородый старец. Дедушкоv был махонький, с ладонь разве, да, стоило ему показаться, начал расти. Только что был ростом с крепкого мужика, а тут, погляди-ка, почти великан в три сажени!

Я прижалась к Серому, боясь шелохнуться, спугнуть волшебство, а и себя выдать опасалась, озлить полевого духа.

— Вот же… — чуть не выругался мальчишка, но я поспешно закрыла ему рот ладонью. Не хватало ещё бранным словом прогнать Полевикаvi. Ну как и урожай с собой заберёт?

Хоть и сидели мы на окраине поля, у самой дороги, старика рассмотреть могли. Да как иначе? Тот уже сравнялся ростом с небольшое деревце. Я даже могла видеть рожки на голове и аккуратный хвостик, кокетливо выглядывающий из-под длинной, до пят, рубахи. В том месте, где хвостик касался стерни, падали искры-маленькие солнышки. Полевик поднёс пальцы ко рту и задорно свистнул — в ушах загудело! И снова ветер покатился по полю, разнося тихий звонкий смех. А смех становился громче, разноголосее. Огоньки покатились по полю, разрастаясь, становясь ярче, оживая. И вот уже дюжина, не меньше, тонких, прозрачных, девушек плясали по полю, не боясь исколоть ноги. Волосы лучами переливались, призывая солнце полюбоваться на танец полудницvii. Взмахнёт одна белым рукавом, поманит подружек и запляшут весёлым хороводом, приветствуя утро.

Довольный полевик вразвалочку ходил между девицами, зорко следил, все ли на месте, нет ли какой лишней плясуньи, польстившейся перетанцевать полудниц и выманить богатое приданное. Да и кого сейчас в поле встретишь? Урожай убран и до следующего года можно отдыхать, спать, как медведь в берлоге. Разве пару раз за зиму выглянуть, запорошить снегом овраги да ямы, чтобы невдалый путник провалился, и то шутки ради. А весёлым полуночницам-полудницам нечего делать на земле в холода. Пора им на покой, греться в скупых лучах Хоорса, пока не сменит его на небе молодой сильный Ярилоviii, не выпустит из-под замка баловниц. И снова будут носиться по полю весёлые девы, подкрадываться и бить сзади рукоятью серпа задержавшихся в жару у межи работников, станут играть с детьми, заводить на край поля — ищи, молодая мать, пугайся! И ловить путников, пытать загадками вместе с сестрицами-полуночницами. Понравится молодец — отпустят, а могут и защекотать насмерть, а то и к себе в услужение утащить — развлекай.

Белая борода цепляла клочья тумана, тянущиеся за дедушкой тропкой, плела хитрый узор. А полевик знай любовался на внучек, посмеивался в усы. Пусть им, чего бы не поплясать в последние тёплые деньки?

Солнце показалось над землёй, узрело сонными глазами приветствующих его красавиц. А старик-полевой тряхнул бородой и точно молока пролил — нарисовал туманную тропку, уходящую по солнечным лучам, как по лесенке, на небо, в покои, где до поры полудницам почивать. Шаловливые девы знай отплясывали, по земле, по тропке из тумана, им-то, духам невесомым, всё едино. Тонкие фигуры одна за одной двигались по дорожке вверх, в объятия к тёплому Богу, взявшемуся оберегать их до весны. А дедушка-полевик грустно смотрел вслед внучкам, прощаясь на долгий срок. Холодно ему будет здесь зимой одному, скучно. Благо, есть божья борода. В убежище всяко теплее будет. Да и приятнее — позаботились люди, не забыли старика. Надо будет и на будущий год их урожай от ветров да града поберечь…

Я заворожённо глядела, как хозяин полей последний раз перед зимой осматривает владения, как поправляет несжатые колосья. Серый держал меня за руку и сам боялся вздохнуть. В Выселках осталось мало поверий. Почти никто не крутит для младенцев куколок-куваток, что берегут детский сон, гонят крикушix, не вышивает одёжу оберегами рода-племени и девку в мужском платье не погонят вилами со двора. Но в Полевика ещё верили. И он каждый год платил нам добром за добро.

Перестанут люди одаривать полевого духа, и обидится, уйдёт старик, а то и вовсе сгинет, не найдя нового пристанища. Долго ли ещё проживёт поверье?

Мы с Серым зевнули, стряхивая утреннюю дремоту, молча вытащили нехитрую снедь, два варёных яйца и по куску хлеба с сыром, и аккуратно положили на краю поля.

___________________________________________

i Бог олицетворённого солнца.

ii Пучок последних несжатых колосьев, оставленных в поле. Для чего это нужно, достаточно правдиво написано дальше. Если хотите более точных сведений, читайте Рыбакова Б.А. Он поумнее автора будет.

iii Понятно, что Велесову бороду заплетать должен не абы кто, а обязательно самая ловкая, крепкая, трудолюбивая и обязательно рожавшая женщина.

iv Срезать первый сноп, как и заплести последний, великая честь. Здесь выбирали нерожавшую девушку. Ловкую, красивую… В общем, эдакую Любаву.

v Скажите, как его зовут? По-ле-вик! Он же Дедушко. Считалось, что именно он в Велесовой бороде зимует.

vi А вы не знали? Раньше считалось, что нецензурная брань, тот самый мат, защищает от нечисти. И слова эти были сакральными, чуть ли не заклинанием от всякого зла. А вы их попусту переводите.

vii Полудницы и полуночницы — духи, которых изображают прекрасными девами. Персонифицированное изображение пограничного времени. И описанные далее их действия имеют под собой мифологическую основу. То есть, не из пальца высосаны. По крайней мере, не все.

viii Ярило/Ярила. Некоторые исследователи его даже богом не считали, другие же, напротив, приписывали великое множество функций. Здесь Ярило — образ весеннего, тёплого солнца. И он же символ умирающего и вновь возрождающегося бога.