Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 31)
– Где Шатай?
– Лошадей ищет.
– А ты…
– А я тебя стерегу, чтоб кони не двинула!
За проведенное бок о бок время лекарка уж привыкла к тому, что княжич слов не выбирает, но на сей раз в его речах сквозила злоба. Крапива потупилась:
– Хотела спросить… как ты…
– Ну спросила. Дальше что?
Скулы княжича резко очертились не то от лишений, не то потому, что слишком сильно сжимал челюсти. Ох и страшен он был! Глаза что угли, ноздри раздуваются, ожог уродует некогда красивое лицо. Но нынче Крапива боялась куда как меньше, чем при первой встрече. Тогда княжич был красив, чудо как красив! А душа источала смрад. Нынче весь смрад наружу выходил, выливался грубыми словами… Остался ли внутри?
Будто прочитав ее мысли, княжич растерялся. Он нагнулся, но снова отстранился. Вскочил, широкими шагами замерил землю, но быстро вернулся, опустился на колени и, глядя в сторону, произнес:
– Думал, ты… не очнешься.
Крапива неловко улыбнулась:
– Думал или надеялся?
Глаза его потемнели еще сильнее.
– Не… – Горло свело судорогой. – Не надеялся. – Закончил княжич совсем тихо: – Никогда.
Невысказанное рвалось наружу, пробивалось сквозь сцепленные зубы.
– Влас? – Она едва ощутимо коснулась его плеча и тут же, опомнившись, отняла ладонь.
Княжич вздрогнул:
– Про… Мне ж… – Он выдрал целый пук ковыля и выпалил: – Знал бы, как все будет, не приказал бы! Колдовать…
Травознайка погладила шелковистый ковер и призналась:
– Я тоже не знала. Ты нас спас.
–
Он хотел встать, но девка поймала его за край рубахи:
– Дай посмотрю руку. Порезался же…
Нехотя княжич закатал рукав.
– Проку-то? Царапиной больше, царапиной меньше… – пробурчал он.
Порезы и впрямь оказались смешными в сравнении с теми, что Влас получил за последние дни. Но лекарку, хотя она сама себе навряд призналась бы, заботило другое. Она поднесла ладонь так близко к коже княжича, что ощущала идущий от его тела лихорадочный жар. Кончики пальцев щекотали темные волоски, вставшие дыбом. Крапива облизала губы и покосилась на Власа. Он не отводил взгляда. Осмелев, она погладила его руку и тут же отодвинулась: не обожгла ли? Влас молчал, лишь вздохнул тяжело.
Второе касание было увереннее, как беличьим хвостом. И снова проклятье не встрепенулось. Ладонь накрыла предплечье, а Влас хрипло проговорил:
– Сильна, ведьма.
Сердце затрепыхалось птичкой! Впервые за долгие годы Крапива касалась кого-то и не приносила боли. Касалась, сама того пожелав! Она положила другую руку на предплечье княжича, скользнула пальцами вдоль свежих порезов и рассмеялась. Она гладила его руки, сама была как во хмелю. Хотелось растянуть мгновение еще хоть малость…
Влас не решался шелохнуться. И, попавшись на уловку, Крапива изучала его лицо, шею, ключицы. Пальцы очертили губы, в голове стало пусто. Вспомни девка, кто пред нею, тут же протрезвела бы, но лихорадочное счастье отшибло память.
Все так же недвижимый, Влас прошептал:
– Не боишься?
Слова пробились к ней словно сквозь толщу воды.
– Чего?
– Что проклятье больше не защитит… от меня.
Тогда только Крапива вернулась из сладкого забытья. Пред нею сидел княжич Влас. Тот же, что начал бойню в Тяпенках, что ей, Крапиве, подол задирал, что бранился и раз за разом доказывал, что нет в нем ничего человеческого. Он сидел пред нею весь как натянутая тетива. Одно движение – и подомнет под себя, разорвет на части. А Шатая рядом нет…
Страх всколыхнулся, но Крапива отняла руки прежде, чем проклятье вырвалось наружу. Она твердо сказала:
– А ты проверь.
Влас искривил ту половину рта, что уродовал шрам. Горькая вышла улыбка.
Не стелись вокруг равнина, Шатай подкрался бы незаметно, но в степи его разглядели издали. Коней при Шатае не было. Как и радости при виде рядом сидящих Крапивы и княжича.
– Не нашел? – угрюмо спросила лекарка.
Шатай не ответил – без того видно. На поросль ковыля он опустился с благоговением, поклонившись траве прежде, чем ее смять. А устроившись, еще долго перебирал ростки, будто ждал, что те исчезнут.
– Ты разбудила стэпь… – сказал он наконец.
Крапива обняла колени. Самой бы знать, что она сделала…
Шатай продолжил:
– Мертвые зэмли нэ всэгда были мертвы. Так говорили старшие. Когда-то стэпь пэла так, что ее слышал каждый. А после обэднэла и стала говорить лишь с достойными. Видно, ты достойнэе многих, аэрдын.
«Вот бы матушка узнала!» – пронеслось в голове у травознайки. Вечно никчемной да горем луковым ее обзывала, а тут – «достойная»! Но вслух Крапива ответила:
– Я лишь молилась Рожанице…
Влас локтем пихнул Шатая:
– Все молятся. Вот только обыкновенно никто не дожидается ответа. Что, ваши шляховские кони бросили седоков?
Тот не остался в долгу:
– Прямо как тэбя твои воины. Надо ждать. Они приучэны возвращаться спустя время.
– Да уж куда мы без них. Недолго протянем…
Навряд Шатай когда-то мнил себя одиноким. Рядом было племя, был верный конь, сама степь. Нынче же он лишился всего разом и сидел, низко опустив голову на сцепленные ладони. То был все тот же Шатай, что жестоко избивал княжича; тот же, что обнажил меч в Тяпенках; тот, что не задумавшись убил двух друзей ради спасения проклятой девки. Боялась ли Крапива его после содеянного? Еще как! Слишком свежи воспоминания о кровавой улыбке на горле Драга, о Холодке, обиженно взирающем в небо пустыми очами.
Но не этот ли Шатай бросил родных, предал племя, чтобы помочь своей аэрдын? Не он ли пошел за нею, даже узнав, что Крапива лишь тщилась вызволить княжича, что обманула его, уверив в своей благосклонности? Не он ли променял все, что имел, на… На что же?
Крапива на коленях переползла к нему поближе:
– Шатай?
Он не ответил, но ясно, что расслышал. Она неловко замолчала. Что тут еще скажешь? И без вопросов видно, как осунулся шлях за одну ночь, как сгорбилась его спина, как спутались волосы.
– Дай я… причешу тебя, – предложила лекарка.
Шатай глянул на нее недоуменно и пожал плечами. Хочешь, мол, чеши.
– А меня? – тут же влез Влас.
– И тебя, ладно.
Мужчины сели рядом и поочередно толкнули один другого плечами, пусть места и было хоть отбавляй. С кого начать, чтоб никого не обделить? Они сидели пред нею, такие разные и вместе с тем необъяснимо похожие. Каждый со своим грузом на плечах, каждый прикидывался сделанным из стали, что острый клинок. И у каждого внутри зияющая дыра, которую нечем заполнить.
Крапива коснулась их одновременно: одной рукой – соломенных волос Шатая, редко видевших гребень, другой – шелковистых локонов Власа, за последнюю седмицу свалявшихся и слипшихся от крови. Носи мужчины длинные косы, проще было бы отрезать да новые отрастить. Но у Власа волосы едва доставали до плеч, у Шатая же прикрывали уши.
Она бережно разбирала колтуны то у одного, то у второго, чесала пальцами, все меньше страшась случайно докоснуться. А невидимый груз на плечах мужчин будто бы стал чуточку легче.