Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 15)

– Княжич с дружиной ограбили нас лишь раз, а твое племя брало, что вздумается, год за годом! Его люди отбирали добро, но твои отбирали жизни! Как смеешь ты винить меня в том, что помогаю раненому, когда просишь лечить твое племя?!

Молвила – и задохнулась. Вот сейчас угостит хлыстом не только Власа…

Шатай метнулся к ней:

– Что ты творишь, аэрдын?!

Но вождь поднял раскрытую ладонь, и шлях не посмел приблизиться. Густые брови сошлись на переносице, конь забил копытом, а после… вождь засмеялся.

– Твоя жэнщина смэлее нас всэх вмэстэ. Пусть поможэт рабу, коль охота. Аэрдын, – обратился он уже к Крапиве, – сможэшь сдэлать так, чтобы раб нэ умэр до завтрашнэго рассвэта?

Крапива облизнула пересохшие губы и быстро, чтобы не передумать, проговорила:

– Ему нужен отдых. Нам всем нужен. Раненые едут с трудом, а солнце палит сильнее обычного.

Стрепет в упор посмотрел на светило, не сморгнув:

– Знаю. – Он ударил жеребца пятками и вернулся в начало вереницы.

Никто не окликнул его, не спросил, когда дозволит устроить привал. Слово вождя – закон. Крапива же осталась стоять на месте. Когда Брун легонько хлестнул коня по крупу, а веревка натянулась, девка вцепилась в нее что есть мочи и уперлась ногами в землю.

– Стой, хэй, стой! – Шатаю тоже пришлось ухватить коня Бруна за узду. – Крапива, иди в сэдло!

– Нет!

– Иди! – повторил Шатай, тревожно оглядываясь на вождя.

– Нет. Раненый не может встать. Ему нужен отдых и питье.

– Он все равно нэ выживэт! Аэрдын!

– Возьми княжича в седло.

Шлях брезгливо плюнул на две стороны:

– Этот сын горного козла можэт подохнуть прямо здэсь!

– Стрепет велел сделать так, чтобы он дожил до рассвета.

– Он велэл тэбэ, но нэ приказал мнэ. Ты нэ заставишь мэня коснуться падали.

Крапива ухватилась за стремя ближайшего коня:

– Брун! Помоги!

Тот потупился:

– Твоя аэрдын говорит со мной, Шатай. Скажи…

– Сам говори со мной! – топнула Крапива. – Брун! Он тебе жизнь спас! Мы спасли!

Бруна перекосило от стыда.

– Нэ говори так!

– Это правда.

– Я нэ стану помогать ему.

– Почему?!

Шатай поравнялся с соплеменником. Говорил он четко и громко, но на Крапиву не глядел.

– Это козлиное дэрьмо поднял руку на жэнщину. Он пытался… взять тэбя против воли. И скажи, если я лгу, аэрдын. Его шрамы оставлены твоим колдовством, так? Никто из нас нэ станэт помогать ему.

– Ему помогу я!

– Но ты нэ можешь прикоснуться к нэму, верно?

Шатай самодовольно ухмыльнулся: чем ответит ему травознайка? Ответила меж тем не она, ответил княжич. Он захрипел, с трудом приподнимая тело на руках:

– Подойди, шляшич. Что скажу…

Наивный Шатай внял просьбе умирающего, слез с коня и присел на корточки:

– Говори.

– Ниже… наклонись… У меня не осталось… сил…

Гримаса отвращения перекосила лицо Шатая, но он сделал, о чем просили. Когда же Шатай склонился достаточно низко, Влас выплюнул:

– Эту девку я и впрямь взял против воли. Зато твоя мамаша сама просила поиметь ее.

А затем он вскинулся и ударил шляха кулаком в лицо. Шатай взревел подобно медведю. Он кинулся на княжича, а тот знай хохочет! Кашлял, харкал кровью, и снова смеяться! Кабы не бросившаяся наперерез Крапива, не жить бы Власу. Да может, он на то и надеялся.

– Шатай! – Она повисла у него на плечах, случайно задев ладонью шею; шлях зашипел от ожога, отмахнулся. Девица свалилась, но тут же вцепилась в защищенную штаниной ногу: – Не убивай его! Не смей убивать!

Сын степи замер, не нанеся нового удара:

– Тэбэ дорог этот выродок?

Сквозила в его словах глухая тоска, но лицо все так же было изуродовано яростью. Казалось, Влас и сам затаил дыхание: что еще девка ответит?

– Я всем сердцем ненавижу его! – сказала Крапива. – И убила бы сама, будь на то воля богов! Но мы с Бруном обязаны ему.

– Дэлай что хочэшь.

Обоз успел изрядно отдалиться, и Шатай пошел за ним. Пешком.

Брун же крикнул ему вослед:

– Твоя аэрдын вьет из тэбя вэревки! – Но шлях не повернул головы, и Брун спросил Крапиву: – Ты умэешь управлять лошадью?

Девка кивнула: кто же не умеет?

– Тогда полэзай.

– А Шатай… Как же?

– Шатай нэ разделит сэдло с рабом.

Выходит, гордый шлях предпочел идти пешком, лишь бы не прикасаться к княжичу? И выходит, что послушал Крапиву, хоть и готов был разорвать Власа на части? Травознайка скомкала передний край рубахи от волнения. К чему бы это?

Брун, непрестанно ругаясь, помог притулить пленника к седлу, подобно поклаже. И тут бы хлестнуть поводьями да рвануть прочь! Но княжич не шевелился и при каждом вздохе хрипел. Крапива стиснула зубы, а конь и без понукания направился за табуном.

В дороге она мало чем могла помочь умирающему. Лекарка обрабатывала раны, до каких дотягивалась, а Брун отдал свою воду. Когда же закончилась и она, а зной вытопил последнюю влагу из путников, на самом краю угасающего сознания зазвучала песнь. Была она веселой и шумной, словно назло засыхающей земле. Крапива озиралась и никак не могла взять в толк, кто поет и отчего никто больше не слышит. Но скоро прозвучал мелодичный свист – это свистел вождь. Брун тут же встрепенулся.

– Вода! – объяснил он.

И тогда травознайка тоже смогла разобрать песню. Говор трав!

Видно, не все в Мертвых землях погибло, остались места, где теплилась жизнь, подобно тому как теплилась она в теле княжича.

Глава 7

Он показался зеленым островом посреди желтого моря. Клочок земли, покрытый густой сочной порослью. Невысокие, но пышные деревья шумели листвой, и где-то за ней звенел родник. Крапива пустила бы коня в галоп, но тяжелый день вымотал животных, и даже запах воды не мог заставить их ускориться. Когда же обоз наконец спрятался в одуряюще прохладной тени, а суровые мужи, на ходу раздеваясь, наперегонки помчались в озерцо, травознайка едва не расплакалась. Вот казалось, что навсегда остался дом где-то в другом мире, а раздался говор трав, и снова она там, где нет страхов и горестей.

Некому было помочь Крапиве с пленником, каждый занялся своим делом: кто, окунувшись, обмывал коня, кто растянулся на мягком типчаке, кто взялся ставить лагерь. Шатай на свою аэрдын не глядел, хоть и оставался поблизости. И вместе с ней удерживающие княжича узлы не спешил распутывать. Он встал на берегу и стянул с себя пропитанную потом и пылью одежду: сначала порты, затем рубаху. Полдня он шел пешком, слишком спесивый, чтобы заговорить с девицей.