Даха Тараторина – Крапива. Мертвые земли (страница 17)

– Говори так.

Он лишь прищурился.

Крапива вдохнула воздуха, как перед погружением в воду, уперлась ладонями в землю по обе стороны от его головы и наклонилась так низко, что дыхание у них стало одно на двоих. Капли воды стекали с мокрых волос, падали на скулы и губы Власа, а тот жадно слизывал их.

– Ты окрутила шляха, чтобы поехать с ним, – уверенно сказал он. – Шляхи жадны до женщин. Подыми юбку – согласятся на что угодно. – Крапива вспыхнула и отстранилась бы, но княжич крепко схватил ее за ворот рубахи. – Ты поехала, чтобы вызволить меня.

Черные глаза держали ее крепче, чем рука за рубаху. Влас не шевелился, но напряжен был, как зверь перед прыжком. И поди разбери, нападет или нет.

– Да кому ты нужен! – с жаром бросила девка.

– Тебе. Тебе нужен, травница. Потому что тяпенская Матка пригласила меня. Потому что то, что случилось, отец посчитает засадой. Потому что, если я не выживу, вашу деревню сровняют с землей. И ты, дура самоуверенная, решила, что должна меня вернуть.

Говорил он твердо, словно приказывал, и Крапива уже сама не понимала, по доброй воле поехала в Мертвые земли или выполняла волю княжича. А он все не отпускал ее и говорил прямо в губы:

– И ты заставишь шляхов поверить тебе, поклянешься в верности, а когда я окрепну, достанешь самого быстрого коня. А до того сделаешь все, чтобы меня не казнили. Поняла?

Слова вырвались сами собой.

– Я тебя ненавижу, – сказала Крапива. – Если бы не ты, ничего этого не случилось бы!

И будто натянутая струна в животе лопнула! Он, он виновен во всем! Не уехал, когда стоило, не отпустил проклятую девку… аэрдын. И на шляхов напал тоже он, княжич Влас!

В черных глазах горел пламень, но вины в них не было. Влас ответил:

– Если не я, твоих родных, тех, кого не зарезали шляхи, убьет мой отец. Так что делай что говорю.

– Лучше бы ты меня не спасал от той твари.

– Если бы я тебя не спас, вскоре сам бы подох. Так что иди к своему дурачку шляху и клянись, что полюбила его.

Он легонько отпихнул Крапиву, а девке показалось, что она получила пощечину.

– Откуда тебе знать? Может, я не солгу. Может, я и правда… полюбила, – шепнула она.

Влас широко улыбнулся, отчего пересохшие губы его треснули.

– Ври, да не завирайся, – фыркнул он. – И принеси еще пожрать.

Отчего-то Крапиве снова захотелось искупнуться. Она с тоской покосилась на озерцо, но подступающий ночной холод сделал его неприступным, а согреть после ледяной воды девицу было некому.

– Дружина не стала биться за тебя. Они грабили дома и насиловали женщин, а сражаться никто не стал. Знаешь почему?

Княжич не ответил, но Крапива знала, что слушает.

– Потому что сражаются за достойных.

Она зябко поежилась и села на берегу.

Тревожное забытье, в которое погрузилась травознайка, не назвать было сном. Мокрая рубаха льнула к телу, и радовало это не больше, чем объятия княжича. Верно, потому она не услышала осторожных шагов. А может, тот, кто приближался к ней, умел ходить так, что не услышал бы никто. Крапива вздрогнула лишь тогда, когда одеяло легло на плечи.

– Стэпные ночи холодны. – Шатай стоял рядом и глядел на серебряную гладь, а не на девку.

Крапива открыла рот, но так и не нашлась что сказать. Поблагодарить? Повиниться? Соврать или попросить о помощи? Она молча обвила руками ногу шляха, а тот, мигом растеряв всю спесь, сел рядом и обнял ее поверх одеяла. Он кивнул на дремлющего неподалеку пленника:

– Хочэшь, я убью его?

Крапива шмыгнула носом:

– Слишком долго я его лечила, чтобы вот так сразу убивать.

– Хочэшь, убью кого-нибудь другого?

– Нет, что ты… Вы… в степи не ценят чужой жизни?

– Мертвые зэмли жестоки. Слабый все равно нэ выживэт.

– Но вы лечите раненых!

– Мы нэ спасаем обрэченных.

Почудилось или шлях взаправду покосился на княжича с сочувствием?

– Поэтому… та тварь из-под земли… никто не спасал Бруна.

– Брун мог умэрэть один. Или могли умэрэть всэ. Развэ лучше умэрэть всэм?

Крапива вздохнула:

– Лучше никому не умирать.

Чем сильнее сгущалась тьма, тем ярче сияли купающиеся в озере звезды. Они тонули в ледяной черноте, но не пропадали, а упрямо топорщились острыми гранями. Так светятся на черном плаще Хозяйки Тени души тех, кого она уводит за собою. И Холодок, старый Айз, перерубленный надвое пес, бросившийся защищать хозяина, все, кого наперечет знала Крапива, тоже светили где-то там. А травознайка сидела на берегу и уже не могла помочь никому из них. Могла лишь тем, кто остался.

– Я тоже слабая, – сказала вдруг она. – Я слабая, и я могла умереть там, в яме. Но ты не бросил меня.

Шатай подогнул под себя ноги и долго вдумчиво обрывал лепестки с попавшегося под руку дубровника. И таким потерянным выглядел в тот миг! Потерянным и… юным? Впервые Крапива поняла, что гордый шлях немногим старше ее. В седле держался, словно и правда родился в нем, с мечом управлялся и не раз сам под чьим-то клинком оказывался… Но едва ли пережил два десятка зим. И не было у него ни сладкого пирога, матерью к празднику спеченного, ни отца, в бойню готового кинуться на защиту родного чада. Был лишь конь да кривой меч, поющий свою страшную песню. Где ж тут вырасти добрым да ласковым?

– Почему ты не бросил меня? – спросила Крапива.

– Потому что я взял тэбя в сэдло. Поклялся защищать пэрэд Рожаницэй.

Вот оно как. «Шляхи жадны до женщин», – сказал Влас. Сказал, а сам не понял. Не жадны – бережливы. Юный шлях, забрав с собою из разоренной деревни девицу, с нею вместе посадил на коня Лихо. Кто станет ответ держать, коли девица окажется лгуньей? Он и станет.

Крапива вызвала в памяти обиженно вскрикнувшего Холодка, когда за ним пришла Хозяйка Тени. Больше не сыграет на свирели первый парень Тяпенок, а Крапива не вздохнет украдкой, что нельзя хоть раз прильнуть к его устам. И ведь не абы кто, не безликий степняк убил Холодка, а Шатай! Его лицо, не чье-то еще, перекосила ярость битвы. Но вот сидел с нею рядом, робко пряча взгляд, уже совсем иной Шатай… И больно было предать его!

Шатай и Влас разнились, как вода с небом. Разные народы родили их, а все одно отражались друг в друге, как братья.

Один вырос в дороге, не спал на перине и не пил сладкого меда, а о Крапиве пекся словно о родной!

Второй, баловень богов, любимый воспитанник Посадника, обожаемый слугами и окруженный красавицами… А душа истекает кипящей черной смолою.

Один не задумываясь резал своих и чужих.

Второго бросили в бою самые преданные воины.

Да и обликом Рожаница обоих наградила, словно в насмешку.

Степняк Шатай выделялся в племени выгоревшими соломенными волосами и слишком светлой кожей. Выше всех, зато не вышедший шириной плеч.

Влас же, напротив, смуглее и чернявее всех в роду, а мягкие кудри его будто девице принадлежали, а не мужу.

И кому из них верить, Крапива не знала. Зато знала то, что крепко Посадник любит непутевого сына.

Девица облизала пересохшие губы:

– Как… Как в ваших краях берут себе жен?

Шатай прыснул:

– Лишь нэдостойные бэрут сэбэ жен! Они запирают их в тэсных домах, заставляют прятать волосы и рожать дэтэй каждый раз, когда на смэну холоду приходит тэпло! В наших краях женщины бэрут себе мужэй.

Крапива закусила мокрую косу и ощутила железо на языке:

– Как?

Шатай откинулся на траву, так и не расплетя ног. Указал на яркую звезду на небосклоне:

– Это глаз Рожаницы. Она смотрит на нас с нэбэсного чэртога. Когда она нарэкаэт рэбенка жэнщиной, то протягивает руку с серэбряной иглой и вспарываэт дэвочке живот. Послэ того как пошла кровь, дэвочка может выбирать. Она может выбирать очэнь долго: год или два. Или всэ дэсять лэт. Пока нэ выбэрэт достойного. А может взять пэрвого мужа сразу.