Д. Штольц – Удав и гадюка (страница 24)

— Найди Бестию и приведи ее с севера к поляне, рядом с Дорвурдом, послезавтра к утру или обеду. Там, где мы останавливались, когда забирали Уильяма из Вардов, помнишь? Предупреди нас заранее. И не вмешивайся в бой — мы заманим реликта в звероловную яму.

Из стаи вурдалаков, что сидели на снегу и тихо рычали, отделился самый высокий и лохматый, со шрамом через всю морду — вожак. Он подполз, изгибаясь, к Белому Ворону. Зверь хрипел, скулил и боялся, однако его вела чужая воля, и он, покорившись ей, лизнул вытянутую руку Старейшины.

— Очень скоро мы увидимся, Йева, — улыбнулся граф и потрепал зверя за ушами по серой шерсти, которую ту сменил к зиме с черной.

Затем Филипп поднялся с дерева и, скрипя сапогами, пошел к деревне. Бледная луна низко светила над лесами, ветер утих, и, слушая уханье совы, граф пребывал в размышлениях о своих дочери и сыне, Йеве и Уильяме. Внутри теплилась надежда, что Горрон найдет мальчика и привезет сюда, на Север. А пока нужно разобраться с Дорвурдской Бестией и забрать дочь домой, чтобы та погостила у отца. И уже по весне, через год, покончить со Стоохсом, пропустив через Перепутные земли войска Глеофа.

Поутру Филипп стоял напротив жителей Дорвурда и слышал все то, что он уже знал, и, увы, больше ничего нового. Зверюга громадна, ходит на четырех лапах: задние короткие, а передние будто бы и человеческие, да пальцами отличаются. Наведывалась Бестия всего несколько раз, но и одного хватило, чтобы офуртяне, увидев ужасающий размер и дикий нрав твари, сразу же принялись за устройство рва с частоколом.

Тогда чудовище, явившись впервые, посреди бела дня, с грохотом перепрыгнуло неказистый заборчик, рассчитанный на вурдалаков, и стало грызть и ломать все, что попадалось на глаза. Выла, мычала, буянила и вела себя подобно голодному зверью. Умерло пять человек — их поломали с той легкостью, как люди ломают для костра хворост.

Спасли жителей Дорвурда вурдалаки. Огромная стая проникла сквозь распахнутые врата и после ожесточенного боя увела тварь в леса. Бывало, Бестия, прозванная «Бичом Дорвурда», приходила снова, с гулом и рокотом устремлялась к деревне, однако и тут словно из-под земли вырастали вурдалаки и, расплатившись несколькими трупами, увлекали реликта за собой.

— Детища Граго, неразумные твари, борются меж собой! — шептали в толпе, пока бледный робкий Вождь описывал все происшествия с Бестией. — Ямес карает их отсутствием всякого ума.

То, что Бестия еще не разгромила Дорвурд лишь благодаря вурдалакам Йевы, люд не понимал, да и не хотел. И Филипп не стал объяснять этим темным существам истину, потому что люди эти, деревенские, все равно не внемлют объяснениям и не поверят, что мир не так прост, как им твердят жрецы Ямеса. Главное, Филипп убедился, что Бестия — это просто большой зверь с повадками медведя. Атакует в прыжке, рывками, приподнимаясь, и старается нанести удары передними мощными лапами. Но — в отличие от медведя — хват у него частично человеческий, и, окажись жертва в цепких пальцах с когтями размером с кисть мужчины, бедняга сразу же отправится в широко распахнутую пасть

— Я вас понял, — кивнул вождю Филипп. Пока все сходилось, и в голове уже созрел детальный план.

Отряд выдвинулся с обозом по тракту вглубь Офурта. Этот большак, прозванный по-простому — Офуртским, был единственной проходимой во время зимы дорогой, пролегающей вдоль широкой долины Вурдалачьего графства. От этого пути ветвились усыпанные снегами тропки, ведущие во все стороны. Они устремлялись вверх, в горы, где прятались глухие деревни, подобные Малым Вардцам.

Три повозки грустно и печально скрипели, а кони, которые с трудом волокли их по снегу, понуро склонили морды к земле. К полудню отряд из тридцати двух всадников остановился на прогалине, обоз оттащили в сторону от тракта и сняли плотный льняник, укрывавший цепи, ремни, кирки и лопаты.

Рядом с поляной находилось узкое и глубокое русло реки, наполняемое водой по весне, когда старик Аард будил леса ото сна. Филипп подошел к краю яра, посмотрел вниз и кивнул удовлетворенно сам себе.

— Вот здесь углубить, — показал Филипп на дно пересохшей речки. — А здесь и там сделать насыпь и укрепить ее бревнами!

Гвардейцы тоскливо посмотрели на мерзлую землю и принялись махать лопатами и кирками, что вгрызались в почву, отламывая и отбивая от нее куски. В воздухе гулко засвистели топоры, валя деревья — с них вытачивали колья либо формировали стены звероловной ямы. Попеременно жглись костры и отогревали обледенелую землю, чтобы продолжить копать дальше. Работа заняла целый день, но все тридцать воинов, включая Филиппа, к вечеру смогли управиться.

На дне яруги врыли колья, укрыли ловушку глубиной больше восьми васо сначала длинными тонкими ветками, затем хворостом, и под конец набросали сверху снег. На дерево рядом с ямой повесили кусок зеленой ткани, чтобы, во имя Ямеса, самим случайно не провалиться.

Всю ночь Филипп выхаживал по биваку и внимательно слушал лес. Где-то вдалеке ухнул филин, и с соседнего дерева перелетел воробьиный сыч. Под сугробами ползали мыши, а вдалеке разносился вой волков, к удивлению Филиппа, который думал, что вурдалаки окончательно вытравили их из своего места обитания. В ветвях елей прятались маленькие демонята, иногда выглядывая своими желтыми сияющими глазками и тихонько переговариваясь друг с другом посредством писка.

Время от времени какой-нибудь особо шустрый киабу прыгал с ветки вниз, в сугроб, и выныривал оттуда уже с мышью в лапках, перегрызая ей глотку. А один раз Филипп, присевший после полуночи на поваленный ствол дерева рядом со стоянкой, заметил, как горе-охотника демоненка с добычей в лапах ухватил филин и унес на дерево.

Граф вдыхал морозный воздух полной грудью и глядел на окутанный мраком безмолвный лес. Обычный человек бы уже замерз, закоченел и побежал бы к костру, но Филипп, без шапки и перчаток, умиротворенно сидел и думал о своем. Пальцами он растирал снег до состояния водицы. Вихрь воспоминаний закрутил впавшего в чувство отрешенности графа, и тот растворился в нем.

Филипп вспоминал рассказы купцов из-за Черной Найги. Те поговаривали, будто бы на срединном Юге снегопад случается так редко, что его принимают за волю богов. А на далеком Юге люд и вовсе считает, что весь Север засыпан белым песком, а сам Север — это пустыня, холодная и безжизненная. В студеные годы так оно и было — на памяти Филиппа много зим, когда сугробы целиком заметали двухэтажные дома и изолировали поселения от всего мира до весны. Север был суров, но Филипп любил эти жестокие земли. Хотя в далекой молодости, когда волосы Белого Ворона еще были черны, как небо во время бури, Филипп, бывало, и грезил о Юге. Тогда он лежал в комнатке Управителя в замке отца его, Ройса фон де Тастемара, прижимал к себе любимую жену и шептал байки от южных купцов.

— Что? Улицы вымощены золотыми слитками? — бурно хохотала Адерина.

— Тихо, тихо… — шептал улыбающийся Филипп и шикал, боясь, что старый Ройс со своим чутким слухом пробудится и начнет ворчать. — Да, представляешь, улицы у них желтые, Адерина, цвета золота, а в господских районах их действительно выкладывают из золотых плит.

Адерину снова хватал приступ хохота. В ее глазах скакали озорные огоньки, и Филипп любовался ими, покорялся веселому нраву, остроумию и жизнелюбию, кипевшему в этом тоненьком теле. Тогда, в 1695 году, Адерина была беременна сыном, Теоддом, и Филипп боялся лишний раз касаться ее в постели, сдувал пылинки и запрещал покидать замок. Но Адерина никогда не слушалась, фыркала в ответ на наставления мужа, вскакивала верхом на коня и отправлялась, наплевав на настойчивые требования Филиппа, вместе с Управителем: на кобыльи конюшни, на осмотр рудников, на весенний отбор в гвардию.

— А еще… — продолжал Филипп и нежно гладил по большому животу жены. — Там в борделях обитают суккубы, Адерина. Купец Ралойяль, с некоего Элегиара, поговаривал, что там эти женщины совсем не дикие, как у нас, нет. У них есть рога и хвост, а взгляд этих дам бархатен и глубок, и они могут говорить, петь песни, танцевать. Рога! Ты представляешь?

— Ну в это я больше поверю! — фыркала Адерина и смеялась, трясясь всем телом. — Вы, мужчины, всегда падки на всякое вычурное диво, и от этого же господин Ройс тратит баснословные суммы, чтобы обставить гостиную в красном цвете. Диваны, зачем ему диваны с мягкой обивкой, Филипп? Он же не сидит на них, все время пропадает в одной лишь спальне… Но зато показывает их Гиффарду. Ты помнишь, как он с месяц назад выступал перед господином Аверином? — Адерина надула щеки и сделала важный вид, кривляя Ройса. — Смотри, говорит, Гиффарду. Эту кушетку я купил у купцов из Аль’Марилла за баснословные три тысячи…

— Аль’Маринна, — поправил неосознанно Филипп.

— Ох, какой же ты зануда, Филипп, — рассмеялась Адерина и пригладила тогда живот, в котором активно ворочался ребенок, не давая матери спать. — Я тебе о другом хочу сказать. Вы, мужчины, помимо вычурного богатства, любите еще и женщин. Так что я не удивлюсь, что рогатые хвостатые дамочки, пусть и дикие — это самая затаенная и похотливая мечта любого мужчины.

Адерина уткнулась тогда носом в шею мужа и хохотнула, случайно хрюкнув. Хохотнул с ней и Филипп, не выдержав заразительного смеха жены. В те счастливые и молодые годы, когда Белому Ворону было слегка за пятьдесят, как сейчас Уильяму, Филипп мечтал, что сможет посетить Юг. Тогда он еще не знал, что на его плечи после передачи дара в 1742 году ляжет слишком тяжелое бремя и придавит графа к земле, заставив забыть обо всех сказочных красотах далеких земель. А еще позже, в 1750 году, в одночасье погибнут жуткой смертью и сын Теодд, и малолетние внуки. Останется лишь Адерина, которая будет глядеть пустыми глазами призрака и чахнуть в спальне на верхнем этаже, доводя мужа до исступления своим отрешенным молчанием.