Д. Штольц – Искра войны (страница 84)

Меж тем залы наполнили разговоры и музыка. Юлиан сидел по правую руку от Иллы, а по левую усадили посла Дзабанайю. Памятуя о показанном алом поясе, который сейчас прятался за роскошным мастрийским халатом, веномансер дождался, пока слуги разольют кому кровь, а кому вино, и обратился к другу:

— Дзаба… — позвал он.

— Да? — галантно улыбнулся посол.

— Что ж, прими мои поздравления.

— Не принимаю, — улыбнулся еще шире Дзаба, сделав вид, что и не хвастался вовсе. — Не серчай, друг мой, но в Нор’Мастри есть примета. Пока дело не завершено, нельзя принимать за него поздравления, ибо тогда божества обрушат на хвастливого кару.

— Неужели еще не подписали?

— Завтра, — вмешался Илла.

Перед ним поставили серебряный графин с кровью. Тут же из-за спины показались ловкие руки Дигоро. Перемешав кровь и испробовав ее, он разрешил пить и тихо исчез, чтобы не мешать. Это был уже второй графин. Илла, хоть и зыркал на всех окружающих предупредительно, в привычной манере, но Юлиан уже не первый год знал старика. И то, что тот позволил себе испить лишней крови, говорило, что он в добром расположении духа.

Юлиан подлил ему еще крови и вместе с Дзабой дождался, когда советник решит продолжить речь. Наконец опустошенный бокал встал на стол, и Илла, с выступившим румянцем на белых как смерть щеках, сказал:

— Завтра, Юлиан. Завтра будет подписано прошение о назначении Дзабанайи Мо’Радши на должность дипломата. Он займет место, которое заслужил благодаря своей преданности королевству, самоотверженности. Впрочем… Кое-что все-таки уже подписано…

И брови старика лукаво поползли вверх, а губы изогнулись в чуждой для него улыбке — доброй. Старик достал из-под мантии свиток, который уже доставал ранее в паланкине, и вложил его в руку Юлиану. Под выжидающим взглядом тот размотал шелковую нить и развернул документ — об усыновлении. Пробежал по нему глазами и невольно побледнел. Он знал, что это рано или поздно бы произошло, но исполненное Иллой лишь усугубило чувство вины, которое ворочалось внутри.

«Он сделал это именно в тот день, когда я собираюсь исчезнуть из его жизни», — подумал Юлиан.

Однако, понимая, что от него ждут благодарности, улыбнулся через силу и посмотрел на старика, который выглядел на редкость счастливым.

— Спасибо… Спасибо, достопочтенный.

— Я рад, — проговорил Илла, — что исполнилось то, о чем я и подозревать не мог. Что по обе мои руки сидят мои преемники: рода и политики.

Вопреки сложившемуся обычаю никого не трогать, старик Илла вдруг возложил свои сухие руки, обвитые громоздкими кольцами, на ладони своих преемников. Юлиан остался недвижим как статуя. В это время же Дзаба пылко поглядел на Иллу Ралмантона, как глядят на богов, готовясь присоединиться к ним же на пьедестале. В глазах мастрийца сверкали ум, честолюбие и амбиции, и Илла узнавал в нем молодого себя, только лишенного тех недостатков, что сгубили его на пути к вершине.

Меж тем глаза королевы Наурики разглядели это семейное воссоединение, и ее лицо тоже стало счастливым. Будь ее воля, она бы уже подошла к советнику с его сыном и поздравила их с тем, чего сама так страстно желала. Однако этикет к женщинам благородных кровей был строг, а потому она так и осталась сидеть и ждать, пока на нее обратят внимание. Словно чувствуя, Юлиан повернул голову. Королева поглядела на него так, как всегда глядят на фаворитов: с любовью, привязанностью и тоской по постели. Она улыбнулась только ему одному, но это заметили многие. Догадки двора разом нашли подтверждение. В ответ Юлиан тоже улыбнулся и едва склонил голову в почтении.

Толпа шумела. Толпа ярко и пышно праздновала.

— Жаль, жаль, — прошептал чуть позже Дзабанайя, вытирая рот платком. — Жаль, что на этом прекрасном пиру не будет Гусааба Мудрого. Но он скоро прибудет, и ты, Юлиан, увидишь мудрейшего, — он взглянул на Иллу и добавил: — Мудрейшего из людей… Не зря он носит такое великое звание.

— Я буду рад увидеть его.

— Не сомневайся, он станет одним из величайших людей, встреченных тобой. Увы, война, а затем и предосторожности помешали ему прибыть сюда, и он возложил на меня, слугу его воли, ответственность по устроению свадьбы. Увидь он сегодня то, что мы сделали почти невозможное… Я бы, наверное, стал еще счастливее, ибо получил бы похвалу не только от достопочтенного Иллы, которого люблю как учителя, но и от Гусааба Мудрого, который своими советами заменил мне в юности отца.

Тут Дзаба вытянул лицо, увидев в чертах Юлиана плохо скрываемое беспокойство.

— О чем ты переживаешь? Уж не о том ли твои мысли, будто ты недостоин? Так откинь их от себя…

— Нет, друг мой. Я размышляю над тем, что пока не сделано невозможное. Пока наследник, который еще не родился, не сядет на трон, нельзя праздновать подобное, — ответил Юлиан, обманув. — Помнится, ты сам в начале разговора упоминал о том, что боги могут наказать тех, кто излишне уверен в своей победе. Слишком много осталось заговорщиков на воле…

— Да, тут ты прав, — отозвался Дзаба, и глаза его вспыхнули злобой. — Но огонь Фойреса не затухнет так просто, и явление анки народу было тому свидетельством! Пусть даже и обманщик, который выставлял себя всего лишь покупателем красноперого инухо, солгал. Однако же наш символ сбежал из его мерзких лап! И воспарил над Элейгией. Это благой знак!

Тут Дзабанайе пришел в голову тост, и он поднялся из кресла. Когда гомон в зале утих, пылкий мастриец поднял бокал с душистым вином и громко сказал:

— В этот великий день я хочу признаться в любви к вашему народу! Мало того что моя прекрасная принцесса Бадба, дочь великого Мододжо Мадопуса, которому я служу всей душой и телом, связала себя узами брака с храбрейшим принцем Флариэлем Молиусом. Так и некогда было предсказано пророком Инабусом: «Над кем распластает свои крылья анка, то быть тому правителем мира, ибо на него упадет благодать Фойреса!» Поэтому отныне я хочу называть вас не иначе как братьями и сестрами, ведь недавно великая анка раскрыла свои крылья над Элегиаром, дав нам, мастрийцам, знак. Однако многие говорят, что то была иллюзия! Иллюзия! Что это хитрые происки! Так знайте: вчера мне принесли перо!

Дзабанайя извлек чехол из-под пышной мантии, укрывающей его кольчугу, шаровары и шелковую рубаху. Оттуда он с почтением достал черное перо, в котором Юлиан тотчас узнал перо из хвоста Уголька.

— Эта великая птица уронила свое перо за городом, летя в наши земли с доброй вестью! — громко и радостно сказал мастриец и поднял трофей над головой.

Улыбаясь, он тут же попросил сотворить пламя. После разрешения один из придворных магов высек из пальцев искру, и Дзаба поднес перо, отчего оно вспыхнуло алым факелом посреди зала. Спустя время перо само по себе потухло, а мастриец тут же передал его королеве, перед которой выросла стены охраны.

— Попробуйте, Ваше Величество! — воскликнул мастриец. — Оно холодное. Неопалимое!

С удивлением королева коснулась пера, будто не было минуту назад никакого горящего факела. Она кивнула, пригладила его и приняла как дар.

По залу разнесся одобрительный гул. Многих придворных очаровало обаяние горячего мастрийца и его преданность делу, а потому в их глазах он значительно вырос, как тот, за кем можно идти. Однако были и такие придворные, которые не поддерживали короля, но, впрочем, после показательных повешений и не показывали этого. Для них вознесшийся Дзабанайя был проводником мастрийского влияния. Мало того что в преддверии войны их обобрали до нитки, так еще и появление этого мастрийца угрожало им. Кто знает, как распорядится король? Будет ли два великих архимага на одно королевство? Не отщипнут ли с Полей Благодати наделов?

И уж тем более сдержанному двору не нравились открытость и лесть, которые были чертой дальних южных народов, поэтому нашлись и те, кто видел в Дзабанайе Мо’Радше зарвавшегося шута.

— Что же ты, называя нас всех братьями и сестрами, — вдруг раздался голос из дали зала, — носишь под мантией кольчугу, а у сердца — кинжал?

Голос подал старший боевой маг Хоортанар. Он сидел за столом рядом с другими сподвижниками архимага и враждебно смотрел на мастрийца.

Однако Дзабанайя не растерялся.

— Мои кольчуга и кинжал не для братьев и сестер! — заверил он пламенно и откинул мантию, не стесняясь обнажить защитное облачение. — Моя кольчуга от подлого удара Нор’Эгуса, а кинжал для того, чтобы ответить после атаки и убить врага прямо в сердце! А если нападут не на меня, а на моих братьев и сестер, почтенный, — и Дзаба сверкнул глазами, — то знай, Хоортанар, мой кинжал сослужит добрую службу, встав на их защиту. Ибо велика Элейгия, неопалима! Для меня теперь что Элейгия, что Нор’Мастри — единый дом!

Пламенные речи посла, которые для эгусовца Хоортанара содержали скорее угрозу, нашли отклик в сердцах элегиарцев. Хоортанар же, понимая, что его выпад обернулся против него, растекся ответными любезностями, а затем и вовсе встал из-за стола и пропал в полутени угла. Впрочем, глаза его продолжали яростно буравить Дзабанайю, а по губам пробежала победоносная улыбка, которая скрылась от всех прочих.

Под гул одобрения Дзабанайя сел обратно в кресло, подле Иллы Ралмантона. Тот, уже опьяневший, лукаво улыбался.

— Ты, Дзаба… — Илла тоже теперь обращался к послу, используя короткое имя, — умеешь держать удар и красиво уходить от нападения. — Тут он понизил голос: — Но не стоит так открыто угрожать эгусовцам. Обожди пока притеснять своих неприятелей. Мудрый муж должен уметь выжидать, а не вести себя как распаленный боем мальчишка.