Д. Штольц – Драконий век (страница 29)

Конечно, перед тем как солгать, он на миг поколебался, посмотрев на сидящего рядом старика. Но стоит ли раскрывать столь опасную правду тому, кто ее не переживет?

– Он не прибрал к рукам мое бессмертие, потому что его душой владел джинн-король. – Юлиан отвернул лицо, чтобы скрыть обман. – А от него я сбежал к древнейшей демонице Раум, которая покровительствовала Илле, и предложил ей союз против Иллы. После я опять сглупил, поехал в Элегиар, где много лет спустя постиг самую страшную тайну королевского рода. Родиться в нем означало ровным счетом одно – умереть на пороге зрелости, став лампой для джинна. Когда мне открылось, что принц, которого я опекал с детства, станет следующим сосудом, что его растили с определенной целью, как и меня, я не захотел отдавать его невинную и чистую душу. Я воспротивился, поднялся против происходящего, против самого Прафиала, находившегося в теле старого короля… За что и поплатился… Мы с королевой не знали, что принц предназначался не Прафиалу, а Фойресу, оттого пребывали в уверенности, что сможем откладывать его смерть как можно дольше. Но мы не смогли…

Значит, Вериатель погибла именно тогда, понял старый граф.

– В короле сейчас Фойрес?

– Да, так что это больше не Элгориан… Это просто сосуд, из которого доносится фанатичный голос джинна, возвеличивающего самого себя.

Филипп узнал про события той ночи, после которой пуща Праотцов стала полной магии.

– Что же с тобой сделали? – спросил он с горестью.

– Я почти не помню, – признался Уилл. – Очнулся во тьме и полз по ней на ощупь, то срываясь с выступов и ломая себе кости, то проваливаясь в сон. Долго… Очень долго… Кромешная тьма. Крайне редко необычным источником, похожим на мацурок, освещалось все: стены, потолок, сотни мертвецов в дорогих одеждах и сотни гримов. Я кричал на этот свет… Кидался к нему, размахивал руками. А он ускользал от меня. Мне тогда казалось, что я окончательно сошел с ума.

– Получается, они бросили тебя в тех усыпальницах, – Филипп вспомнил свой спуск в пещеры. – Это были они? Пещеры под Офуртом?

– Да, пещеры под Офуртом… – Уилл прикрыл глаза.

– Но зачем это все джиннам? Зачем оставлять тебя в пещерах?

– А в этих пещерах то и дело я натыкался на колыбели, усыпальницы, столы, скелеты и сундуки… Целые города в камне. Там столько всего невообразимого… – продолжал Уилл, потерявшись и уже отвечая скорее самому себе. – Столько огромных костей, которыми выложены своды, столько драгоценностей, оружия, не тронутого ржавчиной, перстней и золота. Столько странных пульсирующих каменьев без имени. Но это почему-то было истлевшим, брошенным. Почему? Может, им недоставало почитания и они устремились на Юг? А потом я будто проник взглядом в прошлое. Храмы вдруг восставали передо мной светлейшими дворцами, и я видел таких же светлых правителей на тронах. Много света вокруг, так тепло и хорошо на душе… – Он потерялся в себе. – И передо мной появилась она… Вериатель… Посмотрела на меня, – не выдержав, Уилл зашелся в рыданиях. – Живая! Понимаете?! Будто и не было ничего. В переливающемся каменьями балахоне тянула ко мне руки, а я потянул руки к ней…

Филиппу передалась часть этой боли, и он обхватил понурую седую голову руками.

– А потом… она пропала… А я пришел в себя подле пущи Праотцов…

– Как это подле пущи? – хрипло спросил Филипп, не узнав собственный голос.

– Не знаю… Меня нашли местные. Я был тогда сам не свой… Не мог говорить. Стоило бы решить, что мне все произошедшее почудилось и меня не спускали в пещеры, но обликом я напоминал скелет, обтянутый кожей. Да и прошли долгие годы… Вначале хозяин таверны, куда меня приволокли, хотел вызвать демонологов, но мои руки украшали золотые браслеты, на пальцах сияли кольца с драгоценностями. На мне было длинное балахонистое одеяние… Все в старой крови, не знаю чьей. Их обуяло златожорство. Они держали меня, обезумевшего, в погребе связанным, пытались выяснить про клад. После того как меня отпоили кровью, с силами ко мне вернулся и голод. Я убил хозяина и всю его семью. Убил всех его слуг. Убил всех рабов. Придя в себя, я понял, что до сих пор нахожусь подле Элегиара, у той самой пущи, где… где она и погибла…

– Сколько же времени ты провел в той усыпальнице, Уильям? – поразился Филипп.

– Двадцать один год… – слова захлебнулись в новых рыданиях. Маска безразличия к жизни ненадолго спала, и под ней выпятилось страшное несчастье, граничащее с темным и опустошающим безумием. И Филипп понял, почему Уильям не побоялся выступить против Теората и Арушита: ему нечего было терять.

– А что потом, после пущи? – спросил он, стараясь, чтобы голос его не дрожал.

– Убив местных, я еще некоторое время скитался по дорогам. Почти сразу понял, что чем-то болен. Или проклят… Воспользовавшись драгоценностями из пещер, я расплатился с целителями, но никто не смог помочь мне. Только пытались обокрасть или убить… Зато помогли яды… После принятия ядов, которые заставляли бессмертную кровь гореть пламенем, я выиграл немного времени… Я хотел прийти к вам, в Брасо-Дэнто, но сначала передо мной стояло другое дело. Я последовал в Желтые горы, чтобы вернуть старый долг.

– О чем ты? Какой старый долг?

После нескольких минут слез к Уильяму вернулось самообладание, и он сказал уже куда отрешеннее, точно его это не касалось:

– Помните, я рассказывал про Раум? Так вот, в Желтых горах обитала она, а точнее, ее дитя, получившее бессмертие благодаря мне. Дитя занимало почти весь пещерный зал, больше не росло, но и не старело… Мольбами я попросил приюта, как родной отец. А потом предал ее, богиню предательств. Я вонзал в огромное брюхо кинжал, пока она билась в попытке раздавить меня и рушила зал. Некому было помочь ей: от боли она утратила контроль над сотрапезниками, а больше никого и не было в пещерах. Я ее убил, отомстил сполна за ее подлости. Пришлось задержаться в одном поселении неподалеку от Желтых гор из-за приступов. И в один день там по стечению обстоятельств заночевал Арушит…

– Как ты понял, что он Теух?

– Поначалу никак… Просто чутье на интриги… – ответил Уильям. – Мне такое скрытное передвижение показалось подозрительным. И под предлогом обучения веномансии я испробовал его крови, узнал, что Теорат задумал предать клан. Почему не предостерег вас? Боязливый Арушит проверял все письма и не отпускал меня ни на шаг. Слишком хорошо ему всё объяснили. Несмотря на мою неприязнь к клану, со временем я понял, что меня все-таки приняли, как бы мне ни хотелось думать иначе, поэтому я решил помочь вам… В последний раз…

В небесах прокатывался гром. Прядали ушами две дремлющие у входа в пещеру лошади.

Из-за того что дрова были плохо просушены, они постоянно трещали, и под этот треск Уильям вновь сомкнул веки. Даже держать глаза открытыми было для него уже непосильной задачей.

– И ты помог, – проговорил Филипп. – Не переживай, Уильям. Для тебя это не закончится в одиночестве. Я буду рядом.

– Спасибо вам за все, Филипп…

После Уильям добавил:

– Еще бы с Йевой поговорить. Жалею, что не получилось, – вспомнив о ней, Уилл с трудом выдавил улыбку, которая осветила его мертвенно-бледное лицо. – С годами я понял причину ее поступка. Как преданная дочь, выбирая между мужчиной, который был ей никем, и отцом, спасшим ей жизнь, она поступила правильно. К тому же между нами не было любви, которую я придумал себе, – только постель и симпатии. Хотя нам было бы что обсудить при встрече. А то, что Йева выбрала сына, я тоже понимаю… Но она… не должна была… – Он не закончил, тяжело задышал.

Приступ опять схватил его. Взгляд Уильяма вмиг сделался отсутствующим, и он потерял способность мыслить ясно. Приступ продолжался несколько минут, и Филипп видел, как тьма, будто живая, зашевелилась под кожей, крепче обхватила горло и поползла мимо перекошенного рта по бледной щеке все выше. Один глаз тут же целиком почернел, а второй – наполовину. А потом Уилл провалился в забытье. Не очнулся он ни утром, ни в полдень.

Все это время, на протяжении дня, Филипп сидел не шелохнувшись, точно продолжение камня. Его взгляд был прикован к умирающему, и, когда огонь костра стал гаснуть, он не подошел, чтобы подкинуть дров.

Вечером Филипп все же поднялся снять путы с одной лошади, ударил ее ладонью по крупу и вернулся на место. Там он вновь врос в камень, и его уделом было беспомощно наблюдать, как смерть берет свое. Уильям все больше терял связь с действительностью. К вечеру из него вырвался крик. Его обуял ужас, и он стонал и кричал, пока Филипп не заговорил с ним. Только тогда он успокоился. Похоже, он счел, что опять в святилищах джиннов, потому что его глаза ослепли. Порой он шептал, как молитву, одно слово: «Вериатель».

Еще позже Уильям целиком пропал в себе. Он казался неживым, отчего из-под дождя в пещеру посреди ночи медленной поступью забрел грим. В виде огромного пса он приблизился, поглядел своими черными мутными глазами на привязанную вторую обеспокоенную лошадь – его очертания подернулись. И вот уже демоническая лошадь раскрыла свою пасть над умирающим. «Вон! Прочь!» – прикрикнул на нее старик, да только он и сам понимал, что его попытки пусты. Выросши, грим вспыхнул напоследок глазами-фонарями и пропал в дожде. Долгим взглядом Филипп проводил эту призрачную фигуру, после чего отпустил и последнюю лошадь.