Д. Штольц – Драконий век (страница 28)

Повеяло сыростью. Все впереди, по бокам и сверху слилось в единый черный цвет, и казалось, небо разверзается страшной черной пастью.

Во время разглядывания неба Юлиан дернулся. Его схватил приступ. Потерявшийся в боли, он с трудом спустился с лошади наземь и рухнул на колени как подкошенный. С ним рядом спрыгнул Филипп. Он только и мог, что беспомощно смотреть на корчащегося вампира и вокруг: на голые кусты, безжизненную местность и жирное небо со зреющим дождем. Ничем он не мог помочь. Некого ему было убить, чтобы все прекратить… Припадок был столь сильным и продолжительным, что с неба успели сорваться первые капли и, зачастив, превратиться в злой ливень, а Юлиан так и бился от боли на земле. У него сдвинулась куфия, отрез которой служил шарфом, и Филипп склонился над больным, размотал все до конца. Как настоящие змеи, по шее ползли полные гнилой крови вены. Продолжая осмотр, Филипп закатал рукав, увидел то же самое – из него вырвался обреченный вздох.

– А вы… чудак… еще надеялись, что лекарства помогут мне? – сцепив губы, выплюнул слова Юлиан.

– Уже не помогут, – подтвердил Филипп, вернув рукав на место. – Ведь этого не было на Рабском просторе.

– Теперь есть… Оно стало так расползаться еще до Бахро, с момента нашего бегства с помощью Халлика.

Дождавшись завершения припадка, Филипп подал руку Юлиану, и тот оперся на нее, с трудом поднялся, пошатываясь. С таким же трудом Юлиан намотал куфию и взобрался в седло. Путников обхлестало ливневыми струями, отчего они сразу промокли. Стало понятно, почему так спешили те одинокие паломники: чтобы обогнать непогоду.

В один момент Юлиан признался:

– А ведь так странно, что именно сейчас, перед моей смертью, прошлое начало настигать меня. Сначала Халлик, а теперь и Момо. Будто неспроста это все. Хотя я не верю в судьбу. Никогда не верил. Но, по крайней мере, я был рад увидеть мальчишек. Они напомнили мне о том, что не все мои поступки были разрушающими, а также о том, что рано или поздно все заканчивается, потому что они уже доживают свой срок, будучи стариками.

Отчего-то его слова остались без ответа.

Да и нужен ли он – ответ?

Филипп уронил голову, пока с капюшона на седло струились потоки воды, и пребывал в необъяснимом самому себе состоянии. Все, что поднялось в нем для борьбы, вспыхнуло, теперь размылось под дождем без остатка. Будто и не было шанса все поменять к лучшему. И не кидался он из зала Молчаливого замка, чтобы спасти сына. До сих пор он там: спустился в подвалы в сопровождении Летэ и того бесполезного щеголя, идет вниз, во тьму, по стертым веками и блестящим в середине ступеням, видит неровные стены пещеры и заходит в круг каменного стола, чтобы покончить со всем. А Юлиана так и не обнаружили. Тонкий просвет надежды… Почему он позволил себе поверить в него?

Закончилось все спустя два дня, ровно на полпути между развилкой на Байву, где отдыхали паломники, и пущей Праотцов. Как бы ни надеялся Юлиан, что успеет до порта, у него не вышло. Под нестихающим ливнем, прибивающим к земле, Филипп неожиданно услышал, как лошадь позади заржала. Обернулся. Увидев под ней замотанное в плащ тело, выпавшее из седла, он бросился к нему и выхватил из-под копыт. Он тряс Юлиана за плечи, звал, однако тот не отвечал. Только лицо его исказилось от боли, а глаза закатились под веки. Понимая, что до ближайшего поселения может быть много миль, Филипп привязал тело к седлу и свернул с дороги. Ведя за собой двух лошадей, Филипп попал в ущелье Красных гор.

Пришлось поплутать между безжизненных, как поле после страшной сечи, скал, пока он не обнаружил пещеру: со следами костров, неглубокую, с неровным полом, но зато сухую. Снаружи все поросло густым кустарником, названия которого старик не ведал. Видимо, как местом ночлега ей уже давно не пользовались.

Наконец, немного углубившись в пещеру, Филипп достал самую сухую циновку и уложил на нее Юлиана. Развести огонь пока нельзя, все промокло. Так что он присел к Юлиану почти в полной темноте, изредка разгоняемой вспышками молний, снял с него одежду и увидел: болезни отдалось все тело, и она тянула свои уродливые, скрюченные пальцы уже к голове.

Дождь все лил и лил, а Юлиан так и не пришел в себя. Старый Филипп, сцепив пальцы под подбородком, просидел над ним всю ночь напролет. С рассветом чернота подобралась к глазам, оплела их. Вспомнились слова о пропавшем Генри. Получается, что так умирал и он – первый забранный бессмертный, – и так же умрет и второй? Наступил полдень, и только тогда в свете слабого костра, отчего полутени ползли по стенам, Юлиан открыл глаза.

– Филипп… вы где… – звал он, поначалу не различая ничего вокруг.

– Я рядом, – Филипп склонился над ним.

– Где мы? Не пойму…

– Неподалеку от того места, где проезжали. К востоку от дороги Паломников. – Филипп положил руку ему на грудь, чтобы он успокоился. – Как себя чувствуешь?

Юлиан прислушался к себе.

– Я выпал из седла, да? В глазах помутнело от боли, и все… Больше ничего не видел, не слышал. Такое ощущение, что я слабее младенца. – Он попытался подняться, но у него не получилось. – Ах, вот оно как… – шепнул он. – Так и есть… Значит, скоро все закончится…

Юлиан кашлянул. По его подбородку побежала черная кровь и стекла на пол.

– Проклятие стало слишком прожорливым без лекарств… А ведь у меня даже появилось стремление добраться до Малых Вардцев, чтобы быть похороненным рядом со своей семьей. Раз уж помру на Юге… Я рад, что последним гримом из моего прошлого, после Халлика и Момо, стали именно вы, потому что нам давно надо было поговорить начистоту. В отношении вас я был больше всего неправ…

– Мы оба были неправы, – доселе твердый голос Филиппа на миг дрогнул. – Моей вины куда больше. Я был уже опытен, зрел и понимал, к чему приведут мои поступки. А кем был ты, Уильям? Юношей, ничего не знающим о жизни, совсем наивным. Что ты вообще мог знать в свои-то годы?

– Не оправдывайте меня… Моей вины это не преуменьшает, – произнес Юлиан, выдохнув. – Если бы я тогда не поддался гордыне и обиде, если бы в той заснеженной беседке поставил себя на ваше место, то, возможно, и не было бы таких разрушительных последствий для вас. Ведь вы отстаивали интересы своей семьи, а Йева – ваши, как своего отца. Поэтому я хочу попросить у вас прощения здесь… в этой пещере. И сказать спасибо за то, что вы единственный помнили, что мое имя – Уильям.

– И ты меня прости, – Филипп положил руку на руки Уильяма. – Но скажи мне, почему ты остался на Юге? Почему не вернулся с Горроном?

– Потому что в те годы я пытался быть не тем, кто есть на самом деле. После суда и разговора с графиней Лилле Адан мне показалось, что мое желание начать жизнь заново искреннее, настоящее, хотя то была лишь попытка решить все проблемы малой ценой… Я продался, как бордельная девка… А меня купили. Меня назвали Юлианом, а я согласился с этим, надеясь, что стану кем-то другим. Но никто и никогда не становится кем-то другим, просто взяв чужое имя.

Постоянно прерываясь, чтобы отдохнуть, Уильям поведал о том, как попал в Элегиар и остался в нем. Филипп выслушал его.

– Долго я пытался понять, почему меня оставили на Иллу, отпетого негодяя, который, выяснив, кто я такой, тут же попытался прибрать бессмертие. Только потом я узнал, что он жертва джиннов, который загадал им желание. Помните, вы рассказывали, что кельпи могут утаскивать в воду и просто так, но вот этот договор, власть над душой, для них как морковка для коня?

Филипп кивнул.

– С джиннами примерно то же самое… Сказки обычно лгут, но тут они правдивы, пусть и приоткрывают лишь часть правды… Джинны подчиняют себе любого, но абсолютную власть получают лишь над теми, кто добровольно отдает им душу. Эта власть наименее осознаваема для жертв, но наиболее полна. Именно поэтому, а может, и не поэтому, но это тоже имело вес, я остался при Илле Ралмантоне, не потеряв своего бессмертия. Мне кажется, загадав желание, Илла так и не прознал о своем вечном рабстве, считая, что действует из собственных соображений… А у меня возник вопрос: а не являлся ли я сам их рабом? Или моя душа была у Вериателюшки? Спасла ли она этим меня или обрекла на гибель нас обоих? Да, она погибла… – Он сглотнул ком в горле. – И это тоже из-за меня… Я стараюсь припомнить, не позвал ли я ее в тот последний для нее миг, принудив помочь? Или она и правда любила меня и пришла сама? Или просто хотела покончить со всем, устав от жизни? До сих пор я задаюсь этими вопросами, не имея на них ответов.

Помолчав, Уильям продолжил:

– Попав в услужение к Илле Ралмантону, я попутно разбирался, кто же писал мне из Элегиара. Над дворцом и мной сгущались тучи, но я отказывался от идеи побега. Я был уверен, что, будучи уже кем-то другим, неким Юлианом де Лилле Аданом, а может, даже Юлианом Ралмантоном, со всем справлюсь сам… – Он отдышался, прикрыв глаза. – А когда появился Горрон де Донталь с предложением отправиться к вам, я еще был не готов…

– Горрон рассказывал, что ты пропал после той ночи, когда он пришел к тебе.

– Дворец горел из-за предательства, я помогал Илле, после чего меня обезглавили.

– Кто это сделал? – спросил, не понимая, Филипп.

– Это… один из наемников Иллы Ралмантона… – обманул Уильям.