Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 95)

И, не договорив, а может, и договорив, но закончив так скоропалительно, Морнелий вдруг устало махнул рукой и рухнул назад в подушки на кресле, будто речь выжала из него последние силы. Он вытер губы и стал медленно искать рукой ложку. Одобрительный гул прекратился. Все вокруг замолкли, ожидая от короля речи длиннее и пышнее, но в последние годы Морнелий сильно сдал, лишенный зрения. И двор, приученный к этикету, снова взорвался доброжелательными выкриками, свидетельствующими о красоте речи.

Меж тем залы наполнили разговоры и музыка. Юлиан сидел по правую руку от Иллы, в то время как по левую усадили Дзабанайю. Памятуя о показанном алом поясе, который сейчас прятался за роскошным мастрийским халатом, северянин дождался, пока слуги разольют кому кровь, а кому — вино, и обратился к другу.

— Дзаба… — позвал он.

— Да? — улыбнулся галантно посол.

— Что ж, прими мои поздравления.

— Не принимаю, — улыбнулся еще шире Дзаба и прижал руку к сердцу. — Не серчай, друг мой, но в Нор'Мастри есть примета. Пока дело не завершено, нельзя принимать за него поздравления, ибо тогда божества обрушат на хвастливого кару.

— Неужели подпись еще не поставили?

— Завтра, — вмешался Илла.

Перед ним поставили серебряный графин с кровью. Тут же явились из-за спины ловкие руки Дигоро, который нависал сзади. Перемешав кровь и испробовав ее, он разрешил пить и тихо исчез, чтобы не мешать. Это был уже второй графин. Илла, хоть и зыркал на всех окружающих предупредительно, по манере его привычной, злой и напряженной, но Юлиан уже не первый год знал старика. И то, что тот позволил себе испить лишней крови, говорило о том, что он в добром расположении духа.

Юлиан подлил ему еще крови и вместе с Дзабой дождался, когда советник решит продолжить речь. Наконец, опустошенный бокал встал на стол, и Илла, с выступившим румянцем на белых как смерть щеках, сказал:

— Завтра, Юлиан, завтра будет подписано прошение о назначении Дзабанайи Мо'Радша на должность Дипломата, и он займет место, которое заслужил благодаря своей преданности королевству, самоотверженности. Впрочем… Кое-что все-таки уже подписано.

И брови старика лукаво поползли вверх, а губы изогнулись в чуждой для этого лица улыбке — доброй. Старик достал из-под мантии свиток, который уже доставал ранее в паланкине, и вложил его в руку Юлиану. Под выжидающим взглядом тот размотал шелковую нить и развернул документ — об усыновлении. Пробежал по нему глазами и невольно побледнел. Он знал, что это рано или поздно бы произошло, но исполненное Иллой лишь усугубило чувство вины, которое ворочалось внутри. «Он сделал это именно в тот день, когда я собираюсь исчезнуть из его жизни», — подумал Юлиан. Но, понимая, что от него ждут благодарности, он улыбнулся через силу и посмотрел на старика, который выглядел на редкость счастливым.

— Спасибо… Спасибо, достопочтенный.

— Я рад, — проговорил Илла, — что исполнилось то, о чем я и подозревать не мог. Что по обе мои руки сидят мои преемники: рода и политики.

И старик Илла, вопреки сложившимся обычаю никого не трогать, вдруг возложил свои сухие руки, обвитые громоздкими кольцами, как на ветках мертвого дерева порой усаживаются, покачиваясь, воробьи, на руки своих преемников.

Юлиан остался недвижим и холоден, застыв, как статуя. В это время же Дзаба пылко поглядел на Иллу Ралмантона, как глядят на богов, готовясь присоединиться к ним же на пьедестале. В глазах мастрийца сверкали ум, честолюбие и амбиции, и Илла узнавал в нем молодого себя, только лишенного тех недостатков, что сгубили его на пути к вершине.

Меж тем зоркие глаза королевы Наурики разглядели это милое воссоединение, и ее лицо стало мягким и счастливым. Будь ее воля, она бы уже подошла к советнику с его сыном и поздравила их с тем, чего так страстно желала сама. Однако этикет к женщинам благородных кровей был строг, а потому она так и осталась сидеть и ждать, пока на нее обратят внимание. И Юлиан увидел ее, словно чувствуя, и повернул голову. Королева поглядела на него ласково, как глядят на своих фаворитов королевы всех времен и народов: с любовью, привязанностью и тоской по объятьям. Улыбка эта была послана только любовнику, но увидели ее многие. Догадки двора только что нашли подтверждение. Юлиан улыбнулся в ответ и едва склонил голову в почтении.

Толпа шумела, толпа ярко и пышно праздновала.

— Жаль, жаль, — прошептал чуть позже Дзабанайя, вытирая рот платком, — Жаль, что на этом прекрасном пиру не будет Гусааба Мудрого. Но он скоро прибудет. И ты, Юлиан, увидишь мудрейшего, — затем добавил, взглянув на Иллу. — Мудрейшего из людей. Не зря он носит такое великое звание.

— Я буду рад увидеть его.

— Не сомневайся, это будет один из величайших людей, встреченных тобой. Увы, война, а затем и предосторожности помешали прибыть ему сюда, и он возложил на меня, слуги его воли, ответственность по устроению свадьбы. Увидь он сегодня то, что мы сделали почти невозможное… Я бы, возможно, тогда стал еще счастливее, ибо получил бы похвалу не только от достопочтенного Иллы, которого я люблю, как учителя, но и от Гусааба Мудрого, который своими советами заменил мне в юности отца моего.

Но тут Дзаба вытянул лицо, узрев в эмоциях Юлиана скрываемое беспокойство.

— О чем же ты переживаешь? Уж не о том ли твои мысли, будто ты недостоин? Так откинь их от себя…

— Нет, друг мой. Я размышляю над тем, что не сделано еще невозможное. Пока наследник, который еще не родился, не сядет на трон, нельзя будет праздновать подобное. Помнится, ты сам в начале разговора упоминал о том, что боги могут наказать тех, кто излишне уверен в своей победе. Слишком много осталось заговорщиков на воле…

— Да, тут ты прав, — отозвался Дзаба, и глаза его вспыхнули злобой. — Но огонь Фойреса не тухнет так просто, и явление анки народу тому было свидетельством! Пусть даже и обманщик, который выставлял себя всего лишь покупателем красноперого инухо, солгал. Однако же наш символ сбежал из его мерзких лап! И воспарил на Элейгией. Это благой знак!

И тут Дзабанайе пришел в голову тост, и он поднялся из кресла, призывая к тишине. Когда гомон в залах успокоился, и внимание всех было приковано к щуплому, но горячему мастрийцу, тот поднял бокал с душистым вином.

— Братья мои и сестры! — возвестил громко Дзаба. — В этот великий день я хочу признаться в любви… В любви к вашему народу! Некогда было предсказано пророком Инабусом, что «Над кем распластает свои крылья Анка, то быть тому правителем мира, ибо на того упадет благодать Фойреса!». Сегодня моя прекрасная принцесса Бадба, дочь великого Мододжо Мадопуса, которому я служу всей душой и телом, связала себя узами брака с храбрейшим принцем Флариэлем Молиусом!

При этих словах принц Флариэль зарделся краской. И хотя он уже привык к лести, но слова Дзабы прозвучали на удивление искренне. Тот вообще умел говорить так, словно говорит от всего сердца.

— Отныне я хочу называть вас не иначе как братьями и сестрами, — продолжил пылко Дзаба. — Ведь давеча великая Анка раскрыла свои крылья над Элегиаром, щедро облагодетельствовав его на великую судьбу и дав нам, мастрийцам, знак. Однако многие говорят, что то была иллюзия! Иллюзия! Что это хитрые происки! Так знайте, что вчера мне принесли перо!

И Дзабанайя извлек из-под пышной мантии, укрывающей его кольчугу, шаровары и шелковую рубаху, чехол. Из чехла он, с великой нежностью и почтением, достал черное перо, в котором Юлиан тотчас узнал перо из хвоста Уголька.

— Эта великая птица уронила свое перо за городом, летя в наши земли с доброй вестью! — громко и радостно сказал мастриец и поднял перо над головой.

В пере все знатоки соколиной охоты сразу же распознали, что оно принадлежит существу дивному, ибо было оно чересчур крупным, жестким, густым и крепким. Дзаба, улыбаясь, тут же попросил одного мага сотворить пламя, и после одобрения со стороны королевы и охраны, один из придворных боевых чародеев высек из пальцев искру, что разгорелась в пламя.

Дзаба встал посреди зала, поднес перо к огню, и оно охватило его. Но перо не сгорело, не стлело, а продолжило пылать алым факелом посреди зала. Народ зашумел, загалдел. И те, кто доселе относился к рассказам мастрийцам, как к сказкам или попытке обмануть иллюзией, возбужденно закричали. Так родилась еще одна легенда.

Спустя время перо само по себе потухло, а мастриец тут же поднес его королеве, пред которой выросла стены охраны.

— Попробуйте, ваше Величество! — сказал он. — Оно холодное. Оно — неопалимое!

И королева, удивленная, коснулась пера и ощутила его холод, будто не было никакого горящего факела минуту назад. Она кивнула и пригладила перо, приняв его, как великий дар. Тут же по залу разнесся одобрительный гул. Придворных очаровало обаяние горячего мастрийца и его преданность делу, а потому в их глазах он значительно вырос, как тот, за кем можно идти.

Однако не бывает такого, чтобы яркая личность пришлась всем по душе. Как это обычно бывает, чем ярче и горячее вспыхивает чья-то звезда, тем сильнее становятся к ней как симпатии, так и ненависть.

При дворе было много аристократов, которые не поддержали напрямую политику короля, но впрочем, после показательных повешений и не выказывали активного сопротивления. Однако все они чувствовали, что над ними довлеет угроза. Мало того, что их в преддверии войны обобрали до нитки, так и прибытие с Нор'Мастри новых придворных теперь угрожало целостности их земель, которые в большинстве случаев принадлежали короне. Кто знает, как распорядится ими эта самая корона. Будет ли два великих архимага на одно королевство? Не отщипнут ли с Полей Благодати наделов, чтобы угодить прибывшей аристократии?