Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 94)

Затем он улыбнулся, уже теплее, и открыл было рот, собираясь что-то сказать. Рука его скользнула под расшитую золотом парчу и извлекла такой же золоченый документ, свернутый в трубочку. Юлиан отвлекся от созерцания Аллеи Праотцов и величественных белокаменных статуй, чьи ноги обступали паланкин, и брови его поползли вверх.

— Впрочем… — шепнул Илла, поразмыслив. — Впрочем… Позже… Это нужно делать в иной обстановке, не здесь.

И свиток снова скрылся под мантией. Ну а Илла тоже принялся излишне сосредоточенно рассматривать окружающий пейзаж: Аллею Праотцов, высокую стену с барельефами богом и сам дворец, — делая вид, что и не собирался он вовсе ничего сказать. Лицо его застыло в странной для него маске скромной нерешительности, будто он чего-то боялся.

Юлиан промолчал. Он понимал, что хотел сделать Илла. И про себя грустно усмехнулся, что все равно уйдет. Сегодня. После пира. Простившись с дворцом и его обитателями, с советником и прекрасной королевой Наурикой. Вздохнув, он откинулся на подушках и стал разглядывать деревянный потолок, подбитый парчой. Холодный зимний ветер залетал под полог носилок, играл с шаперонами, краями накидок, колол лица. Ну а совесть Юлиана завершала начатое, коля сердце.

Наконец, дворец вырос, мелькнули его стены, — и вот паланкин остановился у сияющих огнями светильников дверей. За распахнутыми дверьми высился древний страж здешних мест — Черный Платан. Сюда, ко входу, уже съезжались гости с каждого уголка Элейгии, будь то провинции Апельсинового сада, Полей Благодати, Аль'Маринна, Багровых Лиманов или прибрежного Ор'Ташкайя, лежащего на берегу залива.

В сумраке дворца переливались всеми цветами радуги парча, шелк и драгоценности. Переливалось оно все, подобно реке, искрящей в бледном свете луны; только луной здесь были лампы, в которых метались волшебные сильфы.

Отовсюду доносились разнообразные голоса. Вот будто гортанно рычали жители южных окраин Элейгии. От их земель было рукой подать до Нор'Мастри, а оттуда и до юронзийских песков, где также гортанно рычали на своем языке все подряд. Вот в зале со стороны беседок раздался переливчатый звон голосов — и Юлиан узнал ноэльские мотивы, вытянул шею, опасаясь увидеть там знакомые лица. Однако это были всего лишь аристократы из Аль'Маринна. Близость к Детхаю и Ноэлю тоже отразилась на их диалекте. У вздувшихся корней Черного Платана, грозно нависшего над праздной толпой, стояли приехавшие из Багровых Лиманов гости — все сплошь в черном, так остро напоминающие траурное шествие. Но более всего было знати, уже знакомой Юлиану: с говором твердым, но осторожным, с костюмами южными, но еще имеющими оттенок севера — то была элегиарская знать.

Где-то на площади прозвенел колокол, отсчитывающий десятый час ночи — и это стало сигналом. Гости всколыхнулись, заспешили к анфиладе залов на третьем этаже, чтобы быстрее присоединиться к пиру. Однако пускали их туда, не торопясь — всех проверяли. Маги шептали заклинания, веномансеры водили носами, как охотничьи псы. Все оружие: мечи, кинжалы, — оставляли в специальной комнате под надзором преданной королевской гвардии.

Отпросившись, отделился от свиты Габелий и исчез в переходе к Ученому Приюту. Туда уже стекался весь ученый люд для консилиума.

Илла же всматривался в толпу, словно выискивая кого-то. А когда из-за алебастровой колонны, обвитой древесным символами, показался знакомый алый шарф Дзабанайи, то советник кивнул в приветствии и застучал тростью к мраморной лестнице. Дзабанайя, на ходу раскланиваясь в привычной пылкой манере, последовал за своим покровителем.

— Да осветит солнце вам путь! — страстно произнес он.

— И твой путь пусть будет светел, — с вежливой улыбкой ответил Юлиан.

— Поторопимся, — отозвался сухо советник. — В скором времени прибудет его величество с семьей. Негоже встречать святейших особ на пороге зала…

И он торопливо застучал тростью. За ним следом пошел Юлиан, который был так похож и волосами цвета ворона, и белым лицом, и худощавостью на советника, и Дзаба — щуплый, но очень энергичный. Они вдвоем так разительно отличались друг от друга: и внешностью, и движениями, — что напоминали лед и пламя. И пока Илла Ралмантон хмуро глядел из-под бровей на придворных, которые текли рекой к пировальных залам, мастриец вдруг потянул Юлиана на себя, чтоб склониться к его уху и остаться неуслышанным прочими. Его лицо осветила лукавая, честолюбивая улыбка.

— Ты помнишь, что я говорил? — шепнул он.

Юлиан оглядел наряд мастрийца, до его слуха донеслось, как едва слышно трется у того укрытая под нарядом кольчуга, и тихо сказал:

— Хочешь сказать, что твоя кольчуга повязана алым поясом консула?

— О да!

И Дзаба ненадолго отодвинул край мантии, чтобы продемонстрировать свой алый пояс. Там же висели и ножны с кинжалом и саблей. На лице у пылкого мастрийца было написано такое счастье, что не приходилось сомневаться — он, несмотря на всю напускную скромность, желал этого чина неистово, всей душой.

Однако Юлиану не представилось случая поздравить его, потому что толпа закрутила их, увлекла за собой, и телохранителям советника пришлось попотеть, расталкивая от их хозяина всех неугодных. Они поднялись по мраморным лестницам почти под самую крону Черного Платана; там нырнули в анфиладу залов, освещенную сотнями сильфовских ламп. По алым коврам, скрадывающим их шаги, они прошли один зал, второй, третий, четвертый, где уже рассаживались за столами мелкие чиновники. Пока не попали в самый большой — Королевский.

Королевский зал еще пустовал. Пустовали пока и столы, предназначенные для святейшего его величества. Однако же праздная толпа, следующая за Иллой, постепенно прибывала и прибывала, словно песок, намытый волной. Консулы, их семьи, помощники консулов, высшие чиновники, родовитые военачальники, знатные прихлебатели у трона, мыслители — все рассаживались за столами в соответствии с иерархией. Этот зал был для них.

Все ждали. Ждали короля и Флариэля с Бадбой, еще не считающихся мужем и женой, пока не свершится брачная ночь. Чуть погодя звонкий голос вестника оповестил о скором приходе правителей, и зал благосклонно загудел. Их приход — а все боялись, что они не явятся — расценили, как благую весть.

Запели медные трубы. Все затихли.

Впереди всех, в окружении церемониймейстеров, обслуги и охраны, шли Морнелий и Наурика. Оба они сверкали драгоценными камнями, парчой и золотом корон, венчающих их головы. Однако Морнелий шел и качался, и только опора в виде жены спасала его от падения. Он шел, щупая ногой пол. Его слепота отозвалась в теле слабостью, и король был худ и апатичен ко всему вокруг. Наурика же, по-зрелому красивая и достойная жена, улыбалась, как и подобает королеве: величественно и покровительственно.

За королевской парой, чуть поодаль, показались Флариэль и Бадба. Бадбу одели в золотое свадебное платье, и юная принцесса, привыкшая больше к шароварам и рубахам, теперь чувствовала себя неуютно. Она шла под руку с Флариэлем, который, тонкий и стройный, глядел на все вокруг так, как смотрел бы Морнелий, если бы убрали с его лица платок — со скукой. За молодым принцем и его принцессой, в чье чрево было вложено будущее Элейгии, шли еще четверо королевских детей: два мальчика и две девочки. Наурика после долгого бесплодного брака из-за череды выкидышей и мертворождения, когда все целители уже опустили руки, за короткие двенадцать лет подарила мужу пятерых детей: Флариэля, близнецов Итиля и Морнелия-младшего, затем двух девочек-погодков — Сигрину и малышку Аль.

Малышке Аль было всего лишь четыре года, и она, веселая и милая, бежала вприпрыжку за сестрой и братьями. Ее кудрявые темно-каштановые локоны уже выбились из прически, а милый ротик с розовыми губами, доставшимися от матери, то и дело лепетал какие-то милости, не соответствующие этикету. Аль была смугленькой — красивая кожа досталась ей от матери, рожденной в теплом Эгусе, но в отличие от Наурики, девочка еще не задумывалась над ее отбеливанием.

Короля посадили за стол. Толпа завороженно затаила дыхание. Все ее взгляды свелись на Морнелии, которому наливали рубиновое вино в кубок, проверенный пятью веномансерами. В наступившей тишине он поднялся, обратил лицо в ту сторону, куда его, как куклу, повернули, и начал речь. В зале зазвучал его тихий и бескровный голос.

— Я приветствую вас, почтенные и достопочтенные… — едва ли не шептал Морнелий, водя слепыми глазами под платком. — Элейгия, наша Элейгия. Она родилась в 263 году. Тогда мой предок под благословением самого Прафиала возвел Элейскую крепость здесь, у основания Черного Платана.

Морнелий замолк. Воцарилась тишина. Все ждали от короля мудрых слов, но вместо этого тот лишь стоял и качался, поддерживаемый под рукав тоже привставшей женой. Наконец, его перекошенный рот раскрылся, и, смахнув рукавом слюну, которая нитью свисала с губы, он продолжил:

— Элейгия в переводе с Хор'Афа означает… Она означает «вечность»… Мы — дети Прафиала. Мы — путеводная звезда вечности, за которой следуют другие земли. На нас смотрят, нам внемлют, нам молятся…

В зале возрос доброжелательный гул. Все кивали, улыбаясь.

— А теперь, воссоединившись с огненными землями Фойреса, с великим Нор'Мастри… Кхм… Теперь мы обратимся горящей звездой и станем ближе к величию, как солнце, что светит над нами. И это солнце, то есть его свет… Он прольется на нас и осветит, даруя победы… Кхм…