Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 76)
— Нищеброд!
Где-то в стороне что-то шевельнулось. В свете пляшущего в фонаре пламени Момо повернул голову. Там во тьме, среди тушек такой же мелкой птицы, копошился лысый птенец. Он пытался перевернуться среди своих мертвых собратьев, но слабые лапки да тощая шея не позволяли этого сделать. И птенец продолжал ворошиться и дрожать, лежа на боку.
— Ну, а вот и обед подоспел. Завтра супца на костре из тебя наверну… Да-да, ощипанная кура, это я тебе говорю! Тьфу! — и Момо отвел взор от резко притихшего птенца. — Лучше бы платьями занялся… Да что ж за невезение-то такое…
И он бросил все как есть, чтобы немного отдохнуть. В голове у него стоял туман из-за усталости. А потом, полежав, он принялся думать, куда бы ему спрятать ворованные кошельки, чтобы их не нашел вымогатель. Так Момо и проходил по комнате, пиная мясо и тушки цыплят, но не убирая их, ибо бардак ему этот был привычен.
В дверь настойчиво постучали. Кто там был — Момо догадывался. Он, зная, что не может затаиться, устало поднялся с пола, который только-только начал протирать, постарался нацепить улыбку и распахнул дверь.
Юлиан быстро вошел внутрь без приветствия. Он оглядел комнату острым взором, различил лужи из крови, потроха, свиную ногу — их запахи были унюханы еще с улицы.
— Здравствуй, Момо.
— Здравствуйте, почтенный… Вы садитесь, садитесь… — услужливо указал на старое кресло Момо. — Там нет подушечки с иголками, я убрал!
— Хорошо.
Момо не нравился этот вечно ищущий взгляд, и он напрягся внутри от ожидания беды. Веномансер советника короля, Иллы Ралмантона, пробрался по сухим участкам, чтобы не замарать обувь, и изящно присел в кресло, опустил рядом суму. Искоса Момо посматривал на него и старался не выдать свое нежелание общаться. «Чертов упырь, — думал он. — Никакой жизни не дает! Дрянь! Сейчас еще расспрашивать начнет поди-ка!»
— Что случилось, Момо? Почему по комнате разбросано мясо?
— Ухватился в темноте не за тот край мешка, почтенный…
— А откуда его столько?
— Чертов мясник, живущий за углом, решил расплатиться им, видите ли, монет у него не было…
— Оно же пропавшее, — заметил Юлиан.
— Завтра схожу поговорю. Вы это… Почтенный… Я знаю, я вам должен денег, но… из-за этого мясника можно перенести срок оплаты?
И, якобы горестно вздохнув, Момо уткнулся взглядом в пол, продолжая протирать его тряпкой, которая уже пропиталась кровью и животными соками насквозь. А с рук запах и вовсе сойдет, наверное, не раньше, чем через день.
— Нет, Момо. Ты помнишь наш уговор?
— Помню… Помню ярче, чем вижу луну в небе, — и юноша ляпнул услышанную им в таверне фразу.
— Это хорошо. Не в твоем положении сейчас жить на столь широкую ногу и позволять деньгам тухнуть. Отнеси это мясо в харчевню, продай, хотя бы на бармандуль, но сгодится, они приправами скроют запах. Или продадут оборотням. А перепела и цыплята еще относительно свежие, — длинными и тонкими пальцами Юлиан поднял за лапки одну из лежавших рядом с креслом ощипанных тушек.
— Да-да, все сделаю, почтенный! Но… Погодите… Сейчас?
— А когда еще? — усмехнулся Юлиан. — До утра они окончательно пропадут, ночи же еще стоят по-осеннему теплые. Это тебе не север, уже укрытый сугробами. Отнеси сейчас, чтобы хоть что-то за это выручить. В трех кварталах отсюда «Пьяная свинья».
— Но звенели колокола…
— У той таверны одобрительная грамота.
— А еще ж ничего не видно. По темноте в нашем-то районе лишь дурень бродит…
— Я тебя отведу. Прекращай выдумывать отговорки, тебе долги нужно возвращать, помнишь?
— Помню! — коротко буркнул Момо. — Такое не забудешь…
— Поторопись! Я тебя жду на улице. И давай, что успел заработать.
Забрав часть долга, Юлиан покинул комнату. Момо же стал торопливо собирать с полу разбросанные тушки и куски мяса. Ползал по полу, не глядя швырял тушки в мешок, щурился, пытаясь увидеть несобранное в темноте, ибо фонарь уже погас. Затем, плюнув от усталости и боясь укора вымогателя за неспешность, он схватил мешок с тем, что успел собрать, и выбежал из комнаты.
С немым упреком Момо бежал за Юлианом по улицам, стуча деревянными башмаками, пока они не вышли на уже пустую мостовую, по которой бродили караульные.
Увидев две фигуры, высокую и низкую, стражники поначалу собирались уж было заняться нарушителями, которые блуждали по улицам во время тишины. Однако, подойдя, они видели в свете фонаря явно богатого горожанина, его стать, дорогой костюм, и понимали, что это — особа из Золотого города. С такими лучше не связываться. Никогда не знаешь, кто перед тобой: знатный чиновник, которому взбрело в голову прогуляться ночью в одиночку, маг или королевский посол. А нищий юноша с мешком их и вовсе не интересовал — с такого не взыщешь ничего, кроме его шкуры.
Хотя в общем-то, все равно взгляды стражи невольно останавливались на этой паре, уж сильно престранной она была: патлатый, тощий мальчишка, только-только вступающий в пору зрелости, в ту пору, когда еще сложно определить, мальчик он еще или уже мужчина, и высокий северянин в простом, но ладно скроенном наряде. И настолько разными выглядели эти оба, и держались по-разному: один дергался, бежал вприпрыжку, стуча деревянными башмаками, другой, высокий, шел чинно, уверенный и в шаге своем, и в окружающем пространстве. Однако какие только чудеса не увидишь в Элегиаре!
— Как твои дела, Момо? — спросил Юлиан, пока они шли к таверне.
— Хорошо, почтенный.
— Как твоя рана в боку?
— Не болит уже… Да со дня Прафиала, наверное, как не болит.
— Ремеслом занимаешься?
— А то! Вот, сегодня целый день шил. Почти окончил два заказа!
— Молодец, хвалю. Не воруешь?
— Не-е-е-т, что вы…
— Хорошо, я проверю это чуть позже.
Мимик побледнел и сглотнул слюну, сделал вид, что поправляет закинутый за спину мешок, а сам растворился взглядом в звездном небе, лишь бы не встречаться с синими глазами Юлиана. Они, как казалось Момо, заглядывали в душу.
— А как у вас дела, почтенный? — стараясь сменить тему, поинтересовался заискивающе юноша.
— Нормально.
— Эм, а нормально — это хорошо или плохо?
— Порой нормально, Момоня, это всяко лучше, чем хорошо, — улыбнулся покровительственно Юлиан.
Момо перекосило от полной формы имени, но он стерпел.
— Почему? Ну… Ведь хорошо — это хорошо, а лучше «хорошо» — это только «замечательно». Разве нет, почтенный?
— Когда все идет слишком хорошо, Момо, это уже знак, что может разразиться беда. Перед грозой и бурей всегда случается благодатное затишье.
— Понятно, — пробурчал юноша, но все-таки фразу эту запомнил, чтобы сверкнуть ей перед какой-нибудь барышней.
Уже спустя десять минут он наблюдал, как Юлиан спокойно разговаривал с диковатым и гоноровым трактирщиком, предлагая ему приобрести мясо. Тот упрямился, мотал огромной лысой головой и был недоволен. Но, в конце концов, понимая, что перед ним стоит знатный горожанин, уступил. Вложил в настойчиво протянутую ладонь три сетта, забрал мешок и скрылся на кухне. Юлиан, проходя мимо Момо, который ждал эти три сребряных, как ни в чем не бывало спрятал их под свой плащ в кошель.
— В счет долга, — негромко бросил он и быстро зашагал к проулку. — Моя сума осталась в твоем доме, поторопись.
Скрипящий зубами Момо побежал за Юлианом, мысленно ругая его всеми известными словами и выражениями. «Чертова пиявка! Дрянь!» — вопил внутри себя в бессильной злобе Момо. И тем не менее он обрадовался, когда понял, что злодею не подвластно все и тот умудрился забыть свою сумку в доходном доме.
Позже, бесшумно и ловко двигаясь в лишенной какого-либо свете комнате, Юлиан поднял оставленную у кресла суму, перекинул ее через плечо и направился к выходу.
— Я приду ко дню золотых фонарей, Момоня. Очень надеюсь, что к этому моменту ты подготовишь хотя бы десять серебряных, — сказал он, а затем добавил зловеще. — И только попробуй кого-нибудь подставить или обворовать…
— Что вы, почтенный! — Момо втянул голову в плечи. — Смотреть уже не могу на чужие кошельки. Тошнит, вот как есть, Химейесом клянусь!
Юлиан, оставив Момо одного, сбежал по ступеням вниз, распахнул дверь и поторопился покинуть вонючий, мерзкий проулочек, омытый осенним дождем. Где-то на пути его следования распахнулись ставни. Женщина со второго этажа выплеснула на улочку содержимое горшка, однако веномансер успел среагировать, вовремя остановился и выругался.
Одновременно и любуясь полной луной, и предваряя выплескивание ночных ваз из окон, Юлиан покинул Мастеровой город. На воротах его встретили стражники, но уже не наги, а вампиры, ибо из-за гонений наговское племя стало мало-помалу, но сниматься со своих насиженных мест и покидать город, боясь погромов. Он пожелал им доброй ночи и нырнул на улочку Золотого города, столь родную.
Юлиан прошел уже знакомый дом купца магическими инструментами и артефактами господина ло Двейя, прадед которого был выходцем из Ноэля. Затем невысокий особняк одного из сыновей Рассоделя Асуло, военного консула Элейгии. Миновал обитель известной гетеры Намиры. Пока, наконец, не остановился у ворот огромного особняка Иллы Ралмантона. Огромным он казался не только из-за размеров имения, но и из-за высоты стен, его окружавших. О своей безопасности советник беспокоился сполна.
— Юлиан, хозяин снова будет ругаться, — Берст встревоженно оглянулся на свет в спальне на третьем этаже. — Снова ты ушел от охраны. Да еще и вернулся после звона колоколов.