Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 30)
На помост взошел лицедей, облаченный в черную мантию и золотую маску — маска была безлика, сделана в виде древесной коры с прорезью для рта. Он поднял ввысь руки, распростер их, и оттого Юлиану вспомнился храм Гаара с пылкими речами жреца. Так и здесь, в широком жесте лицедей неожиданно громко возвестил:
Над театром нависла тишина.
Лицедей выкинул руки вперед — и раздался грохот, подобный тому, как грохочет небо. Из-под пола выскочили молнии и вспыхнули ярчайшим светом, разрезав пространство трибун пополам. В этой яркой, но короткой вспышке света стало видно поблескивание магического щита вокруг консульских беседок.
Сцена заходила ходуном. С воем туда выбежала рычащая стая оборотней. На цепях вывели визжащих гарпий, которые рвались укусить своих истязателей, но им мешал намордник. Огоголились клыками вампиры. Заскакали чертята, пытаясь вырваться из миниатюрных кандалов. Из мешка достали сильфов и разбросали их; белоснежные крылья мотыльков забились светом и полетели к потолку. Зашипели вурмы на руках демонологов. Заизвивались кольцами, вторя шипением, наги-рабы. Завопили суккубы, измазанные грязью, являя из себя диких демониц.
В воздух взметнулись струи пламени, символизируя извержение вулканов, и растворились в воздухе — иллюзия.
Лицедей подбежал ко второй половине сцены, укрытой черными тканями. За ним поволоклось все демоническое отродье. Полотнища сдернули, и всем открылись большие чаши, символизирующие тогда еще пролив, а не залив Черную Найгу.
Снова раздался грохот: ужасающий, судорожный. И опять забили молнии и огонь из-под пола. Засвистел насланный ветер, сгустилась иллюзионная тьма.
Вещатель, склонившись над чашами с черной водой, будто падая, неистово закричал:
И тут благодатное сияние залило сцену. Это распахнулись обсыпанные сильфовской крошкой плащи других лицедеев. Лицедеи пришли в сверкающих мантиях. Пришли горделивые, но молчаливые. Их было десять. Они шествовали к краю чаш в золотых масках, символизирующих каждого бога: Прафиала, Гаара, Химейеса, Шине, Зейлоару, Офейю и еще четверо безликих, которые обозначали оккультных и утерянных Праотцов, а также всех тех, чьи детища погибли в жерновах времени.
Эти десять подошли, источающие слепящий свет, к кромке воды и пред ними все расступились.
— О боги! — закричал неистово лицедей-вещатель и рухнул ниц. — Праотцы наши!
Праотцы вскинули руки ладонями вверх. Стих бой баранов. Умолкли трубы. Успокоилась бесноватая буря. Замерли демоны. А вода пред праотцами вдруг вскипела. От нее повалил густой, горячий пар, который медленно обволок сначала сцену, потом поднялся выше, пока не окутал трибуны и не осел каплями на ступенях и гостях. Зашипело. Вода, исчезая, стала обнажать землю.
И Праотцы чинной походкой, сверкая золотом своих масок, прошли по горячей от пара земле. Так, по легендам некогда прошли и истинные Праотцы, подняв перед этим Ноэль из морских глубин.
Лицедеи спустились со сцены и пропали. А за ними двинулась вся кричащая и визжащая демоническая толпа.
Однако еще не дойдя до края сцены, суккубы вдруг запели чистыми голосами, наги выпрямили свои спины, спрятали клыки вампиры, зашагали гордо вороны и стали обращаться в людей оборотни. И уже более очеловеченные и разумные, они пропали в закулисье.
Из-за сцены раздалось настойчивое хлопанье в ладоши, исходящее от нанятых хлопальщиков. Выступление закончилось.
С трибун тоже сорвались редкие аплодисменты, но большинство гостей принялись тут же шумно общаться меж собой и вкушать яства, которые внесли на столы тем, кто приобрел самые дорогие места. Вносили только фрукты и овощи, ибо в день шествия Праотцов народ: и простой, и богатый, — придерживался травяной трапезы, питаясь рисом, капустой, горохом, грибами и медом. Мясные и рабские рынки так и вовсе закрылись. На покупку невольников в качестве пищи накладывался строжайший запрет. Стол пред Иллой тоже был пуст — праздник требовал отказ от принятия крови в течение дня до и после. Однако Юлиан знал, что советнику перед отъездом из особняка все-таки подавали графин крови.
Илла Ралмантон повернул голову в сторону Абесибо и сказал:
— Я полагал, что ты останешься на консилиуме.
— Это было бы неплохо, — ответил Абесибо. — Однако моя дражайшая супруга возжелала празднеств.
— И она приукрасила празднество своим появлением. Вы, Марьи, с годами лишь хорошеете, — улыбнулся Илла. Впрочем, улыбка его была натянуто теплой, а комплименты соответствовали скорее нормам этикета.
— Спасибо, достопочтенный. Мне очень приятна ваша похвала, — Марьи в благодарности едва поклонилась. — Как вы, бодрствуете?
— Бодрствую.
Перед Абесибо поставили тарелку с разрезанными дольками апельсина. Он взял одну дольку изящными пальцами, окунул в мед и поднес к белоснежным зубам. Всосал сок, затем выгрыз мякоть. И после каждой дольки изящно промакивал губы красным платочком. Его дети тоже занялись принесенными угощениями, среди которых не было мяса. И только после пятой дольки апельсина архимаг посмотрел на Иллу, а глаза его блеснули.
— Мне сегодня сообщил Кра Черноокий, — произнес медленно он. — Что ты передал в руки казначейства постановление, уже подписанное лично Его Величеством.
— Передал.
— И почему же подобное прошло в обход консулата, может быть, разъяснишь?
— Отчего же, разъясню. Сие постановление о налоге на аристократию есть декрум — королевский указ, имеющий силу закона, принятого консулатом в полном составе.
— Я в курсе касаемо этого, Илла. Однако вопрос мой был совсем о другом…
— Близится война, — усмехнулся Илла и повел плечами. — Платить за нее придется не только народу.
Меж тем сцену уже почистили, соорудили на ней некое подобие деревянной крепости, составленной из деталей, которые состыковали и подперли. И вот уже в круг вышел все тот же лицедей-вещатель в золотой маске дерева. Раздался грохот оваций из-под трибун — началась следующая постановка.
Абесибо, так и не получив внятного ответа, произнес:
— Нам бы поговорить, Илла. Но не здесь, не в этом шуме.
Илла кивнул.
— После представления.
И оба они обратили свой взор на сцену. Там вещатель уже воздел руки и воскликнул.