Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 29)
Туда как раз подъехал молодой мужчина с сопровождением, спрыгнул с изящной кобылы и вошел внутрь.
В нем Юлиан узнал младшего сына Абесибо, Мартиана Наура, по слухам, единственного из отпрысков архимага, который не выгрызал себе путь к власти. Тут же из глубины лагеря показалась еще одна фигура со свитой — Дайрик Обарай. Перед королевским веномансером в маске в виде коры раздвинули пологи шатра, и он также пропал в его глубинах.
Проводив их всех взглядом, Юлиан зашагал дальше и уже на подходе к высокому, треугольному шатру из красной парчи почувствовал разлившийся запах лекарств и духов из цитруса.
У входа его встретил караул.
— Еще спит, — сказал один.
— Я тогда позже подойду, — кивнул Юлиан, готовый отправиться на поиски Кролдуса.
— Нет, нет! — отозвался второй. — Сказали, мол, дело важное. Писарь сказал, тебе бумагу подготовили. Погоди! Передали, чтоб ты был тут.
И тогда Юлиан все понял и, хмуро усмехнувшись, нырнул под полог шатра. Его после яркого, весеннего дня встретила полутьма, разбавленная лишь одним сильфовским фонарем, — да и тот висел в углу на шесте.
Не входя в покои Иллы, он сел на скамью, скрестил руки на груди и некоторое время наблюдал за слугами и рабами. А те меж тем сами украдкой глядели в его сторону. Еще чуть позже явился писарь Броулий и раболепно улыбнулся сидящему Юлиану, затем пропал в следующей огороженной пологом комнате. «Значит, я прав», — подумал тот.
День медленно перетек в вечер, и по всему лагерю зажглись светильники. Юлиана позвали. Он прошел три небольших шатра, соединенных переходами, пока не попал в самый большой — хозяйский.
Илла уже сидел на постели, листая книгу, а его нагое тело, укрытое только в бедрах, обтирали мазями. Ребра его торчали, обтянутые кожей, а живот ввалился. Вокруг проснувшегося старика, который копил силы для ночного театра, вились Викрий и Габелий, смешивая нашептывание заклинаний с использованием лекарств.
Понимая, что придется подождать еще, Юлиан присел в углу за шкафом с книгами. Вместе с советником прибыла и часть его имущества. Шатер обставили с такой порочной роскошью, что не было сомнений — Илла не чурается своего баснословного богатства.
Время тянулось. Уже сгустились сумерки, готовые уступить место ночи, полной звезд, а Иллу Ралмантона только-только начали одевать. Его облачили в нижнее платье из тончайшего хлопка, чтобы не бередить язвы, затем надели еще одно, уже из черного шелка, расписанного золотом. Подтянули чулки на кривых, худых ногах. После слуги нарядили своего хозяина в верхнее парчовое платье с расклешенными длинными рукавами, подвязали ему в талии алый пояс, обозначающий статус консула, и стали накручивать на рябую голову шаперон. Попутно Юлиану приказали одеться в самый лучший его костюм, и тот быстро исполнил сказанное.
Наконец, советник поднялся, взялся за свою трость и уже тогда посмотрел на сидящего в углу.
— Подойди, — приказал он.
Юлиан приблизился. Илла дождался, когда раб подойдет, отставил ненадолго трость и взялся пальцами за его шею. Звякнула о перстни табличка с выбитым именем хозяина. Обод упал на ковры, устилающие шатер.
Тут же рядом донесся голос писаря, торжественно зачитывающего скрепленную печатями бумагу:
«
— Благодарю, достопочтенный, — поднял глаза Юлиан.
Они встретились взглядами. Илла покровительственно кивнул, сохранив на лице, однако, маску холода. Прошуршала мантия, и он вместе со свитой направился к выходу. По плечу Юлиана похлопал проходящий мимо Габелий — глаза мага лучились восторгом. Дигоро же смолчал, лишь ускорил шаг, чтобы не отставать от хозяина — ему не очень претила мысль, что его сосед по комнате в шаге от того, чтобы стать его хозяином. Дигоро мучал букет из зависти, раздражения и даже какой-то толики радости от происходящего.
— А я говорил, — шепнул Габелий. — Я говорил тебе, что все будет хорошо…
Покидая шатер, Юлиан как бы ненароком, но от всей души, прошелся туфлями по своему ошейнику.
Они зашагали к центру лагеря, где уже искрил фонарями театр. Знать текла туда рекой. В воздухе витало ожидание театрального представления. Развевались легкие шали, откидывались игривым ветром края шаперонов и пелерины; тот же ветер подхватывал обрывки веселья и доносил их в отдаленные углы лагеря. Блестели в свете ламп самоцветы. Между собой смешивались запахи пущи, весны и ароматы духов.
Юлиан шел рядом с Иллой. Он разглядывал красивых женщин, искал глазами мягкие очертания суккубов, в рогах которых шелестели золотые нити. Вместе с тем он не переставал искать глазами и старого ворона Кролдуса, зная, что тот должен быть где-то здесь.
Театр встретил их непрестанным гамом — в один поток слилась перед входом вся знать, пестрящая роскошью, как деревья по весне — листвой. Не было здесь ни капли нищенства. Все надели самое дорогое. И даже рабы бряцали украшениями, отданными им господами на эту ночь, дабы показать их благодушие и богатство.
Рабы расчистили дорогу перед Иллой Ралмантоном, и он вошел внутрь.
Слева трибуны лежали под луной, а вот справа их укрывал высокий навес. В навес вшили сильфовскую крошку, так что у лучших мест тоже были звезды, хоть и свои. И Илла пошел туда, шелестя подолом мантии по доскам. Пока он поднимался по ступеням на высокие трибуны, Юлиан с любопытством того, кто лишен счастья наблюдать такое событие ежегодно, разглядывал раскинувшийся перед ним простор.
Они поднялись на седьмой ряд, прошли в украшенную красными цветами: крокусами, бугенвиллиями, — ложу-беседку. Здесь уже сидели все консулы со своими семьями и личной прислугой. А еще ступенькой выше чинно восседали в креслах Морнелий Слепой, его брат Фитиль, супруга Наурика Идеоранская и отпрыски: братья Флариэль, Итиль, Морнелий-младший и сестры Сигрина и Аль.
Илла приложил персты ко лбу и поприветствовал консулат и короля.
— Да осветит солнце ваш путь.
Ответом ему стали улыбки, кое-где уже пьяные. На сцене пока было темно.
Юлиан, сев сбоку от советника, не выдержал и обернулся, дабы встретиться беглым взглядом с королевой Наурикой. Та утопала в одеждах — только белое лицо и тонкие пальцы выглядывали из-под тяжелых объятий парчи.
Он ждал, пока взгляд королевы не остановится на нем. И когда это произошло, он в приветствии приложил пальцы ко лбу, по-южном, затем вежливо улыбнулся и медленно отвернулся. Наурика ответила беспристрастным взором, глядя сквозь, и тут же отвлеклась на свою маленькую дочь.
«Обиженная женщина хуже гарпии», — сделал вывод вампир. За два месяца Илла Ралмантон так и не получил красного конверта. Ну что же, что случилось, то случилось — сделанного не воротить. Тем не менее, хотя Юлиан и старался больше не смотреть за спину, ибо очень выразителен такой взгляд для всех прочих, сам он чувствовал, что Наурика его все-таки разглядывает. Или ему так хотелось.
Чуть погодя он посмотрел вправо.
Там, в другой беседке, восседал архимаг. Он утопал в подушках и беседовал с военачальником Рассоделем Асуло касаемо передачи власти по проверке прибывших во дворец Илле Ралмантону. Взор Юлиана скользнул по архимагу и остановился на его жене — Марьи.
Жена у Абесибо Наура слыла редкой красавицей. Ей уже было под полсотни лет, но она смогла сохранить красоту тридцатилетней, красоту удивительно породистую.
Как и ее супруг, Марьи родилась в Апельсиновом саду, некогда принадлежащем Нор'Эгусу. И как у многих эгусовцев, глаза у нее были цвета меда. Сама она тоже напоминала медовую статую: загорелая, с кожей цвета латуни, с подернутыми кроткостью глазами тигрицы, с тонким станом хищницы.
Прекрасная Марьи была одета, как и все покорные элегиарские жены, во множество тканей, но казалось, что тело ее двигается будто отдельно от одежды — и каждому открывалась ее природная грация и утонченность. Марьи не баловалась модой и не белила отчаянно лицо, как это делали придворные, но, сделай это, возможно, она бы не была так красива, как сейчас. И все взгляды устремлялись к ней. Все смотрели не на королеву, сидящую в кресле, как в железных тисках, а на Марьи, которой подчинялось все пространство вокруг. Она то и дело двигалась, улыбалась и гладила мужа по плечу, позволяя себе прилюдно это выражение любви. А вокруг нее сидели ее дети: красивые, статные, с таким же затаенным хищным взором, передавшимся и от отца, и от матери.
Один лишь Мартиан Наур, младший сын архимага, сидел отстраненно где-то сбоку, ближе всех к Юлиану. Облокотившись в кресле на руку, он задумчиво глядел на еще пустую сцену.
Юлиану редко приходилось видеть такую благородную мужскую красоту, как у Мартиана. Разве что у Дзабанайи Мо'Радши, но привлекательность посла складывалась более от его обаяния, от его горящих огнем глаз, которые разливали вокруг кипучую энергию. Глаза же Мартиана были кротки, взгляд его — задумчив, а красивые черты обрамляли этот спокойный, в чем-то угнетенный взор.
Пение труб прервало разглядывание семейства Науров. Меж трибун зажглись светильники, развешанные на жердях, и взор Юлиана устремился туда.