Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 27)

— Тише ты, маленький… Тише, а то услышит кто… — умоляла младенца Берта, но безуспешно. Попробуй объясни молокососу, который еще даже не сидел, что они в лесу.

И их услышали. Вой, снова этот вой. Они выбежали слева. Эти же? Возможно, морды в крови, но их меньше. Другие, вероятно, караулят добычу. Берта зарыдала и побежала дальше, загребая сапогами снег к промерзшим насквозь ногам. Шапка с теплыми наушами, которую муж подарил на праздник Лионоры, осталась где-то позади. Черные, как смоль, вихры безжалостно трепал ветер.

Волк прыгнул справа — добыча казалась легкой. Женщина упала на снег, подмяла под себя корзину и завопила. Непонимающее дитя ей вторило, испугавшись удара. Второй волк прыгнул на спину, вцепился в одежду. Они рвали, кусали и царапали, но Берта продолжала корчиться над корзиной, пряча сокровище под животом, согнувшись пополам и обняв.

В конце концов, в лесу все смолкло и вслушалось. Утробно рычали волки, пытаясь добраться до чего-то пищащего под телом убитой женщины. Но та, словно была еще живая, не отпускала.

А потом они, как один, подняли морды, вслушиваясь в черные дали сосняка. Волки сделали шаг назад, поджали пушистые хвосты и отступили — исчезли в снежной пелене.

Чуть погодя от бурелома отделились черные создания, под два десятка. Крупные, с лоснящимся мехом и длинными передними конечностями, они спустились с заваленного старыми соснами пригорка, обступили труп и стали нюхать. Слизнули с отрешенного из-за смерти лица снег вперемешку с кровью. Один из вурдалаков, когда понял, что женщина мертва, вцепился в одежду и попытался оттащить тело. Наконец, над стремительно заметаемой снегом корзиной с дико вопящим младенцем склонились морды: с приплюснутыми носами и маленькими глазками, посаженными глубоко на широкой морде.

Самый крупный вурдалак, вожак, схватился неловко за ручку корзины зубами и, скуля от неудобной тяжести, помчался со всей прытью на запад.

Утром.

Кобыла с трудом взметала снег на тракте, проваливаясь по самую грудь в сугробы, что намело ночной вьюгой. В конце концов, Йева не выдержала, сползла с седла и буквально нырнула в объятия снега. Отплюнулась и побежала, что есть сил, к краю леса.

У ворот Офуртгоса, позади нее, топтались три сопровождающих охранника в гвардейских доспехах Тастемара. Им было приказано не мешать, но мужчины не находили себе места, видя, как щуплая графиня тонет в сугробах.

От черных деревьев отделился вурдалак. Он, шатаясь, подошел к Йеве по снегу и рухнул на все четыре лапы. Хозяйка Офурта перехватила у него поклажу, быстро потрепала зверя по уставшей морде и очень живо побежала назад, держа корзину над головой.

Младенец внутри корзины притих и казался будто мертвым, но его сердечко еще трепыхалось во впалой груди. Стучало оно тихонько и медленно, как у спящего, а ресницы на бледном лице укрылись снегом.

— Покормите вурдалака! — бросила гвардейцам Йева.

Она вскочила на кобылу и поскакала сквозь живой и гудящий городок к замку, а за ней, тоненькой, как тросточка, еле поспевали два бугая. Третий остался кормить вурдалака, который не остановился за всю ночь ни на мгновение, гонимый чужой волей.

Калитка ворот распахнулась. Йева, минуя амбары, конюшни и пристройки, вбежала в промозглый донжон. Там перепуганные слуги в спальне подали уже подготовленные меховые одеяла. Графиня спешно размотала младенца, сняла с него грубую, выцветшую шапочку и принялась растирать ручки и ножки.

Младенец лежал в мехах и не шевелился. Губы и щечки у него были цвета синевы. Снег оттаял с его замерзших ресниц и теперь стекал холодными ручьями по белому тельцу. И все-таки, чуть погодя, он раскрыл свои плотно сжатые кулачки и попытался закричать, но не смог — лишь кривлялся, будто в беззвучном вопле, да медленно, чересчур медленно водил из стороны в сторону конечностями.

— Бавар! — закричала Йева слуге в коридоре. — Найди в городе кормилицу!

— Когда? — лениво откликнулся Бавар.

— Сейчас! Чтобы стояла тут уже! Живо!

Слуга, вздохнув еще ленивее, поковылял из замка. Когда Йева осталась одна, она продолжила растирать голенькое тельце посреди мехового одеяла.

— Прости, маленький. Не успела я твою мать спасти. Эти чертовы волки перегрызли уже с десяток поселян за последние дни, зима-то лютая, — вздохнула печально Йева, а потом добавила еще горше. — И ты последуешь скоро за матерью.

Она погладила черный чуб на лбу круглого, как солнышко, личика. Затем спустилась к носу картошкой, скользнула ладонью по мягкому животику, чуть ниже которого находились скукоженные мужские гениталии. В спальне было мерзло, но камина тут не полагалось, ибо замок этот строился не для людей, а для вампиров.

Когда младенец едва согрелся, графиня завернула его в одеяло. Впрочем, завернула неумеючи. То тут, то там торчали то ножка, то ручка. Поморщившись, в конце концов Йева смогла замотать его так, чтобы ничего не высовывалось. Ребенок был тих и на удивление спокоен, и вот это его молчание забирало последние надежды на то, что он останется живым.

Раздалось журчание.

— Ах, вот ты какой, маленький человечек.

И Йева, вздохнув с мягкой улыбкой, стащила намокшее одеяло и закутала маленького человечка в новое, дабы тот не замерз. Уже спустя час на пороге возник Бавар, а рядом с ним — насмерть перепуганная селянка, молодая и с большими грудями.

— Покорми! — приказала строго графиня.

Пока селянка осторожно прикладывала младенца к груди, Йева ходила вокруг да около и беспокойно смотрела, как вяло и неактивно тот сосет. Временами она незаметно переводила взгляд с теплых, колыхающихся грудей на свои, очертания которых и видно-то под одеждой не было.

— Почему он так плохо ест? — наконец, с тревогой в голосе спросила она.

— Госпожа… Да он же горяченький, как из печки.

Уже к обеду перед господской кроватью стоял сгорбленный и старый, как сама смерть, местный шаман. Он с угасающей в глазах надеждой пощупал отрешенного от всего малыша и, глядя в пол, потому что боялся смотреть на графиню, покачал головой.

— Он уже в объятиях бога нашего Ямеса, госпожа, — пролепетал он.

— Сколько ему осталось?

— Жар быстро сжигает дитятей… День. Может, два…

— Можно что-нибудь сделать? — Йева воззрилась на старика с бородой до пояса.

— Молиться, молиться богу нашему Единому и Великому…

— Что-нибудь нормальное сделать!

Исподлобья зыркнули глубоко посаженные глаза, с бельмом на одном, но шаман вспомнил, кто есть графиня, а потому смолчал из страха за свою жизнь. Лишь недовольно покряхтел от такого богохульства да молвил:

— Можно выпустить черную и злую кровь. И молиться, чтобы это избавило дитятя от страданий.

— Черную кровь? — Йева непонимающе вскинула голову, сидя на кровати около младенца.

— Да, черная кровь.

— Что это?

— Это проклятье Граго, исчадия, оступившееся от бога нашего. Оно клеймит души потерянных и заражает кровь дурнотой, которую надобно изгнать вместе с кровью!

— Пошел вон! — раздраженно махнула в сторону шамана графиня, когда поняла, что речь шла о кровопускании.

Наконец, Йева осталась наедине с вялым младенцем. В потолок смотрели его осоловелые, синие глазки, а каждый вздох давался ему с трудом. Ежеминутно он терял связь с этим миром. Когда слуги внесли несколько нарезанных лоскутов ткани, графиня перепеленала вновь мокрого младенца и села с ним на край кровати.

— Такая жизнь, маленький… Не успел родиться, а уже пора умирать.

Младенец тяжело дышал. Глаза его блестели лихорадкой, а щеки укрыла краснота. Жар растекся по его телу. Сейчас дитя уже не видело ни зеленых глаз его спасительницы, ни ее огненной косы.

— Знаешь, мой отец не верит в богов, — шепнула Йева. — А я когда-то верила, давно еще, когда мой брат был жив. Мне казалось, что об этом мире, и о нас кто-то заботится, что за нами наблюдают и даже протягивают время от времени длань помощи. Тогда в Далмоне я решила, что сам Ямес решил искупить злодеяния своих последователей и ниспослал нам отца, которого мы должны любить, как родного.

По круглому личику младенца скользнули пальцы и спустились к его нежной шейке, погладили теплую складку на ней. Йева замерла, всмотрелась в пульсирующую жилку.

— Но есть ли бог, когда происходит такое? Когда умирает в муках лишь рожденный… Когда судьба забирает любимых либо наполняет их ненавистью… Когда женщина становится живым трупом и не может ни родить, ни любить…

Младенец ее не понимал. Да и ему ли было это адресовано? На теплое, хлопковое одеялко, нарезанное из тканей для нижних платьев, капнула горькая слеза. Йева ее растерла, словно пряча от всего мира, а затем стала вытирать свои мокрые щеки рукавом. Эта слабость продлилась недолго. Она сглотнула большой и колючий ком в горле и вновь погладила шейку малыша.

— А может, помочь тебе, маленький человечек? Я вижу, что тебе плохо, вижу твои страдания. Может, подарить тебе быструю смерть?

Йева еще некоторое время в странном отрешении ласкала пульсирующую под пальцами кожу, пока вдруг не надавила на нее обращенным ногтем.

Струйка крови побежала вниз, впиталась в пеленку. Личико младенца сморщилось от боли; он тонко вскрикнул, но тут же затих из-за слабости, что сковала его язык и тело. Йева медлила. Она поглаживала рукой обнаженную шейку, чувствуя, как там медленно, но верно затухает жизнь. Жизнь, которую она может разом оборвать, чтобы избавить несчастное создание от страданий.