Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 104)

Портал вспыхнул ярким светом. Архимаг пропал в нем, ибо вели его ноги, и не мог он больше повелевать ими.

В ночи, освещаемой сильфовскими огнями, в небольшом городе Апельсиновый сад стоял дом. Там ночевала большая семья Науров, пока направлялась во дворец Эгуса. И когда отец явился посреди слепящего проема, все поднялись, ибо и так никто не спал, кроме одного младенца.

Абесибо сначала криво ухмыльнулся, а затем, стоило ему переступить сияющий портал и оказаться среди своей семьи, как лицо его вдруг обмякло. Архимаг завалился на пол, губы его расслабились, шепча какую-то несуразицу, а пустые глаза безумца, в которых осталась только искра запертого, как в клетке, сознания, уставились на жену. На руках у прекрасной Марьи, облаченной в честь празднества в струящиеся шелковые одежды, теперь лежал не Абесибо Наур, прозванный Ловцом демонов, а Абесибо Безумец, которому предстоит остаток своих дней быть для всех умалишенным, в то время как его истинное сознание так и останется запертым внутри, глядя из пустых глаз, как узник из клетки.

Когда портал погас, король снова повернул голову к статуям Праотцов. Так и просидев пару минут, молча, он вдруг махнул рукой и вокруг него исчез звуковой заслон. Морнелий прошептал.

— Наурика… Моя любимая жена Наурика… Что же ты не идешь ко мне, а лишь подсматриваешь из молельни? Разве не клялась ли ты мне в вечной любви?

Наурика вышла из-за приоткрытой двери молельни, бледная и напуганная. Медленным шагом она подошла к своему мужу, села на скамью и также медленно трясущимися руками надела тому на лицо шелковый платок, затем водрузила на его голову корону. Дети вышли следом, ничего не понимающие, ибо они ничего не видели и не слышали, стоя у матери за спиной и забившись в угол комнатушки.

— А где этот чертов изменник? — вскрикнул Флариэль, оглядываясь.

— Он ушел, сын мой. Он — безумен. Вставайте на колени и молитесь, дети мои, молись, моя жена, ибо боги отвели от нашего рода угрозу.

Никто ничего не понимал, но вся королевская семья вместе рухнула ниц на колени перед статуями и обратила полные слез глаза к Праотцам. И лишь Наурика стояла на коленях вполоборота, будто молилась она не беломраморному Прафиалу, а мужу своему, в сторону которого были обращены ее красные глаза. А сам же Морнелий, осунувшись, апатичный и равнодушный ко всему, сидел на скамейке.

Когда в храм на рассвете ворвалась перепуганная гвардия и обнаружила живую семью, все в ужасе распахнули глаза. И также попадали ниц в молитвах, не веря, что архимаг, который вошел в храм, чтобы вершить правосудие, никого не убил. Весть эта разнеслась по мертвому замку, в котором еще шли локальные сражения с теми, кто почему-то не смог покинуть дворец по портальным камням, ибо они все вдруг растеряли силу.

Глава 30

Тропа мести

Глеоф.

В это же время.

Закат на небольшой речушке уже давно потух, а рассвет только-только должен был наступить, но Филипп продолжал смотреть с холма вдаль. Небо затянула морозная дымка, даже звезды пропали.

Но графа не пугал ни ветер, ни холод. Он, сидя на коленях, снял с головы шлем с подшлемником. Злой ветер тут же растрепал седые пряди. Филипп опустил глаза и посмотрел на плюмаж в шлеме, погладил сначала перья, затем, спустившись сухими пальцами, и рельеф гравировки. Лицо его казалось спокойным, но в синих глазах разлилась печаль.

Когда он рос, ему, еще юнцу с пухом на лице, вкладывали в голову мысли о величии совета. Когда он выпивал своего господина, Ройса, чтобы стать следующим Тастемара, он готовился стать одним из старейшин. Совет довлел над ним всю жизнь: и до того, как дар потек по жилам Филиппа, и даже спустя четыре сотни лет. Все осознанное бытие проходило под его могущественной дланью, которую олицетворял в себе Летэ фон де Форанцисс.

Мог ли Филипп не подчиниться этой длани?

Нет, не мог. Уж таков он был. И хотя сердце его клокотало от ярости и бессилия, а сам он всей душой презирал решение Летэ, однако ни одной мысли у него не родилось о предательстве клана или неподчинении ему. И все же он теперь предатель, вставший рядом с ненасытным Ижовой, со мстительным Райгаром Хейм Вайром…

Что еще в его силах? Что он мог противопоставить тем, кто излился из мира Хор'Афа, душам бессмертным и куда более старым, чем тот же Летэ? А ведь Горрон знал, кто есть Мариэльд, знал, потому что только теперь граф понял его фразы касаемо того, что противник — не графиня.

Филипп вздохнул. Он не знал, что делать, чувствовал себя утомленным, но его душа требовала встать и бороться дальше, как он привык. Бороться. Однако каким образом?

Пальцы соскользнули с рукояти на гарду, погладили ледяной металл. Граф вытащил клинок из тугих кожаных ножен и замер, заметив посередине своего меча трещину. Погладил ее, горько усмехнувшись.

Филипп вспомнил Йеву. Он вырастил ее на своих руках, пальцем не тронул за все годы взросления, всегда старался отвечать на ласку добрым словом, на проступок — поучительными нравоучениями. Она любила его, как родного, и он боялся спугнуть эту трогательную и глубоко преданную любовь к нему, как к отцу, боялся, что девушка очнется от забытья и упорхнет в объятья мужа в другие земли, позабыв о своих чувствах. Поэтому когда дар пришлось передать Йеве, он втайне возрадовался, что она останется с ним. Тогда он приложил все усилия, что дать ей то, чем владеет редкий мужчина — земли и власть. Однако выходит, он отобрал у нее самое главное, к чему она стремилась всем женским сердцем — семью. Возведя ее на пьедестал бессмертных, он отдалил от нее всех прочих и сделал ее недоступной почти всем мужчинам, даже тем, кого она пожелает сама.

Сзади раздались грохочущие шаги. Сэр Рэй, весь в железе, шел, как старый боров, продираясь сквозь рощу и ломая в снегах сучья. Замотанный в толстый плащ, он нашел взглядом Филиппа и с тяжелой одышкой пошел к нему.

— Господин!

— Да, Рэй? — граф даже не поднял глаз.

— Извините, что кхм… беспокою. Я знаю, не в моем звании уже это делать. Кхм… Вы очень долго не возвращаетесь. В лагере волнуются!

Филипп молчал. Он лишь сухо кивнул и продолжил дальше смотреть в темноту.

Помявшись с ноги на ногу и кутаясь в теплый плащ, сэр Рэй понял, что выполнил возложенную на него миссию — он высказал своему лорду тревогу, которой поддались все конники без исключения. Теперь настал черед возвращаться. Здесь, в Глеофе, холода были пусть и не такие могучие, как на дальнем севере, но зима на то и зима, что ее надо проводить в тепле: либо у костра, либо с женщиной в постели. Но, взглянув на своего господина, знаменитого Белого Ворона, сэр Рэй вдруг вспомнил, когда он видел его в подобном состоянии духа. Тридцать пять лет назад, по пути на суд Уильяма.

Повинуясь какому-то внутреннему движению души, рыцарь вместо того, чтобы уйти, неуверенно присел на корточки рядом с графом. Не положено это было ни по уставу, ни по титулу, но Филипп остался безмолвен.

Сэр Рэй зябко поежился, отстегнул с пояса серебряную флягу и жадно припал к ней губами. В глотку ему потекло теплое вино, согретое давеча у костра.

— Господин. Дело совсем дерьмо, да?

— Дерьмо, — холодно кивнул Филипп.

— Это снова с Уильямом связано?

— Да…

И, подумав, граф продолжил:

— Я стучал лбом о камень, Рэй, пока не разбил голову.

Рыцарь снова приложился к вину, чтобы прожечь простуду в горле. В последние годы он стал много болеть. Раньше спал в любую погоду на голой земле, подложив под голову одно лишь седло — и не брала его никакая хворь. А теперь стоило вспотеть в стеганке, и сразу же прохватывала его какая-нибудь гадость. То зубы посыплются, то волосы, то лихорадит по неделе. Видать, думал сэр Рэй, скоро сам Граго за ним придет. Ну что ж, пусть тогда побегает за ним по всему северу.

Филипп молчал, глядя в сторону Йефасского замка, который был скрыт за далекими горбатыми холмами. Тихо кружил снег.

— Я старался доказать главе нашего совета, что они не видят того очевидного, которое как на ладони лежало перед ними долгими столетиями, — наконец, тихо сказал он. — В совете уже не первая пропажа старейшин. Ложь… Они купаются в ней, но до сих пор не осознают. Меня учили жить по чести, Рэй, и я хотел соответствовать желаниям своего отца, пусть и не родного. Однако оказалось, что честь ныне — монета дешевая. Одного я не понимаю — когда я упустил это мгновение обесценивания? Или я был слеп всегда, как и они?

— Так вас не услышали?

— Нет.

— Но почему так?

— Я в их глазах безумец, — помолчав, Филипп продолжил. — И они правы.

— Да в вас безумия, мой господин, не больше, чем во мне — молодости! — воскликнул сэр Рэй. И снова приложился к фляге. — В ваших годах невозможно быть безумным!

— Порой даже невинные и молодые души плутают в самих себе, а что уж говорить о нас; долгие годы даруют нам лишь опыт, но не мудрость. Наивно полагать, что годы дают разгадку ко всем вопросам — они скорее становятся проводниками в темные чертоги души, где мы плутаем в собственных заблуждениях. И чем старее эти пещеры, тем больше мы теряемся в них, не видя белого света.

Филипп снова умолк. Он вспомнил добросердечный, чистый взгляд Уильяма, омраченный ненавистью во время суда, и продолжил.

— Мы так стары, Рэй, что очень часто у нас перед глазами стоят воспоминания молодости, которые мы переносим на новые лица. А когда кто-то так остро напоминает уже мертвых, но дорогих нам, то прошлое встает перед нами непреодолимой стеной, зима нам начинает казаться летом, а ночь — днем. Наверное, это действительно так. Наверное, они правы. Это безумие. Ведь родные уже обращены в прах, а мы — еще здесь.